Lady Mouse, will you marry me?

«Дядя Крыса уехал вновь, киса одна, киса одна. Дядя Крыса уехал вновь, киса одна и я.» Она опускает голову, встряхивает короткими рыжеватыми косичками, прервав песню. Смотрит куда-то в никуда, а потом, встрепенувшись, как птичка, поворачивается. — А ты кем будешь, когда вырастешь? Не ожидав такого вопроса, собеседница чуть не падает в озеро. Еле удерживается на месте, поправляет белый чепец, смотрит в ответ слегка удивлённо. — Не знаю. Я… Может быть, писательницей, или ткачихой, или ещё кем-нибудь. Пока не думала. — Ого, — она улыбается, выжимая намокший подол салатового платья. — Я хотела бы стать врачом. Помогать людям, это, ну, здорово. Наверное. — А каким врачом? Просто лекарем, или, может, делать что-то особенное? В ответ она лишь пожимает плечами и неудачно кидает в озеро камешек. Фыркает, отворачиваясь от брызг. — Просто лекарем! Ещё мне не хватало… Даже не знаю, чего. Что нужно людям, если не вылечиться? — Принести новую жизнь, например. У нас поблизости некому с этим помочь. Она неловко, напряжённо хихикает и мотает головой — волосы слегка треплются. — Акушеркой? Да ну, ни за что! Это же… Это жутко! Ну, то есть, я не понимаю, как это возможно, и… Прерывается на полуслове, резко затихает — настолько, что слышно, как на другом берегу квакают, что-то обсуждая, лягушки. Она и сама похожа на лягушку. Вечно в зелёном, как неопадающая ёлочка, с широким ртом и блестящими глазами. И сильная. Через канаву перелетает не хуже того жеребёнка, которого водит по лесным тропинкам так и не подошедший близко мальчишка. — Ну, знаешь, — её голос внезапно становится тихим, сдавленным — мы ведь… Не в обычном месте живём. Мне кажется, тут что-то особенное есть, и что-то очень страшное. Для нас это обычный денёк, а вот дядя Эндикотт говорил, что раньше жил в другом месте, но ничего не помнит. И не меняется он. Совсем. Как приходил, когда мне было четыре, так и до сих пор такой же, как муравей в смоле. А ведь восемь лет прошло… Восемь же? Не помню. Ответом — лишь рука на плече и тихое сочувствие. Никогда ещё блеск в глазах этой обычно весёлой девочки с края деревни не пропадал так быстро. И она продолжает. — Ну вот, и… Здесь опасно, а? Не знаю, есть ли Зверь, может, мама просто пугает меня им, чтобы ночью гулять не пускать, но, а вдруг? Может, он правда где-то… Где-то вон там? — Она поднимает руку, указывая куда-то в сторону чащи. — И про ведьм я слышала, и про злых духов, и про мертвецов на дальнем поле. И зачем ещё люди в такой глуши? Я не хочу… Видеть тех, кто на это идёт. И тех, кому ещё всю жизнь это видеть потом. Собеседница обнимает её, неуклюже, но искренне. Утыкается лбом в горло водолазки. — Я знаю… Но ведь есть надежда, правда? Может, всё не так плохо? А про дальнее поле не верь, я туда прошлой зимой на повозке ездила. Туда и обратно. Нет там мертвецов. Только котёнок. Чёрный, маленький, ростом с два помидора, с бантиком на шее. И разговаривает, как лошадка. Он не страшный. — Может быть. — На секунду поникнув, она вспыхивает вновь, резко вздёргивает голову. — А проверим, давай? За тобой же не следят так, как за мной? Сегодня ночью, у садовой ограды. Я как-нибудь сбегу. В лес пойдём, может… Может, найдём тот каменный дом. — Заброшенный-то? Знаешь, давай. Давно хотела в него забраться… Там, кажется, раньше была гостиница? Зал и на втором этаже полно комнат. Так сосед говорил. Который низенький, ему я верю — за ним совсем не смотрят, даже к печи пускают, и он в любую щель пролезет. Веришь, нет — вчера видела его на крыше мельницы, друга своего туда тащил. И что им там запонадобилось?

***

Годы шли, разговор забывался. Забылся настолько, что она сделала прямо противоположное тому, о чём рассказывала целую четверть часа. И она оказалась права тогда — было страшно. Лучше, чем в прошлую попытку, когда её поставили не лечить, а хранить тех, кто не справился. Но всё ещё плохо, всё ещё не так, как хотелось бы. Может, лучше было бы стать деревенским лекарем. Но забывались и дела, и слова, и прошлое, и даже имена. Она помнила только ночь в глубокой чаще, кровь на лице и пылающие глаза, смотрящие в самую душу. Зверь существовал, он смотрел, раскачивая рогами-ветками. Жестикулировал длиннопалыми руками. Как человек, но не совсем, но что-то пугающе не так. Он говорил, нараспев, утробно, но она не слушала. Пошла в другую сторону, не зная, куда и зачем. Натянула на уши салатовую ткань чепца, стараясь не слышать ни слова, путаясь в собственном платье. Мог ли он догнать? Мог, но не стал. Ждал чего-то. — Эй! Эй, как ты? Идти можешь? Она обнаружила себя сидящей у бревна. Голова кружилась, во рту стоял металлический привкус. Софкусировав зрение, она осознала, что перед ней человек. Обычная невысокая женщина в простом платье, какая-то очень знакомая — и голос, и лицо, и манера прикасаться к плечам с осторожностью осенних листьев. — Я… Да. Где я? — Потом объясню. — Знакомая незнакомка взяла её под руку, поставила на ноги. — Зверь может быть всё ещё поблизости. Пойдём отсюда. Путь оказался проще и прямее, чем думалось. Они вошли в какое-то здание — знакомое, почти скребущее в глубинах памяти своей двухэтажностью и кирпичной кладкой. Было светло и тепло, и, кажется, безопасно. — Сядь, отдохни. Я принесу что-нибудь… Переоденешься. Не бойся. Тут все… Свои. Такие же. Она подняла голову. Огляделась. В зале было ещё четверо, и все какие-то странные. Будто они уже когда-то виделись, разговаривали, как будто она знала, чего от них ожидать. Вот тот парень в огромном берете, что даже до стола не дотягивается, точно где-то показывался много лет назад. И его сидящий рядом друг тоже. Они, кажется, были где-то вместе, куда-то ходили… Неужели до сих пор неразлучны? Или это кто-то другой? Человек в очках, сидящий у самой стены — не он ли из тех, кто плачет, наступив на жучка? Очки у него какие-то характерные. И вот этот, странный, слишком плохо прячущий свою криминальную сущность. С кем он там… Ах, лошадь за окном. Какая знакомая лошадь. Серый жеребец с белым пятном на морде. Где-то же он… — Переодевайся и приходи пить чай. Сегодня холодно. — Женщина, похоже, главенствующая в этом месте, улыбнулась, передавая ей сложенную несколько раз простую одежду. — Не бойся. Зверь сюда не сунется… У нас есть надежда на жизнь. И собака. Она лишь улыбнулась в ответ и встала. А ведь собака и правда здесь — вон, спит у двери горой шерсти. И бояться нечего. И чай оказался тёплым. Светло, уютно. Всё в порядке. Она опустила голову, улыбаясь, но тут же встрепенулась вновь, когда её окликнули. — А теперь скажи нам, кто ты? Она уставилась в никуда, пытаясь вспомнить. Как же её звали? Линни, нет, Алёна… Арлекин? Минерва? Всё не то. Она знала, чем живёт, но кем является — не помнила совершенно. Может, когда-нибудь вспомнит, но… — В каком смысле? — Ну, мы все здесь кто-то. У нас есть Портной, Разбойник, Пекарь и Кондитер… Я — Хозяйка Таверны. Пёс — это Пёс. А коня почему-то зовут Фред, но он сам так рассказывает, а верить или нет — не знаю. Мы все тут не помним, как зовёмся на самом деле, но это и необязательно. Главное — что мы всё ещё хотя бы кто-то. Это лучше, чем быть никем. — Ах, вы об этом. — Она улыбнулась, вполсилы, но искренне. — Думаю, я… Акушерка. По крайней мере, это я помню. — Вот и хорошо. — Хозяйка села рядом, приобнимая новую знакомую. — Оставайся. Мы все здесь потерялись. В Неизведанном опасно, к тому же. Стоит держаться вместе. И она осталась.

***

«Дядя Крыса, женитесь на Мышке. Киса одна, киса одна. Дядя Крыса, женитесь на Мышке. Киса одна, и…» — она останавливается посреди предложения, глядя куда-то в пустоту, не моргая. Так смотрят, пытаясь что-то вспомнить. Хозяйка глядит на неё удивлённо, берёт за руку — и что-то словно сама вспоминает. Эта песня, этот голос — какое-то знакомое, почти до боли родное. В голове проносится только блеск озера, только брызги воды от упавшего камешка. И тепло чужого тела. Акушерка стала ей близка за полгода, что они провели вместе, но сейчас казалось, что эти полгода — лишь часть всего, что заключено в их связи. Они понимали друг друга с полуслова, могли обниматься дольше, чем надо, безо всяких причин. Смотреть в глаза, доверяя самые глубины уязвимости. И это было какое-то глубокое чувство, глубокое словно по какой-то причине, которую никак не выходит вспомнить. Напев открыл что-то ещё. Словно это уже было. Словно они вместе уже целую вечность. Салатовое платье, рыжевато-русые волосы — как её звали? Может, сейчас и неважно. — Не думай об этом, дорогая. Всё хорошо. Ты в безопасности. Хозяйка кладёт голову на плечо Акушерки, обнимает поперёк тела, крепко и ласково. Та в ответ прикрывает глаза, отвечает, улыбаясь от ощущения хлопковой ткани чепца под щекой и того, как крепко ей уткнулись лицом в горло водолазки. Целует в макушку, понимая, что стесняется большего, но нужно бы без слов показать свою глубокую нежность. Всё равно на имена. На прошлое, на Зверя, на мертвецов на дальнем поле, которые оказались не вымыслом. Они здесь, и больше ничего не надо.