Отец

***

      Выстрел на подстанции раздался десять минут назад. Всего десять минут. Ничтожный, почти незаметный отрезок времени, который, тем не менее, сумел разделить жизнь подстанции на «до» и «после». Десять минут назад здесь было тихо. Десять минут назад всем казалось, что всё обойдётся, как обходилось сотни раз до этого. Десять минут назад и Рая дышала по-другому. Ровно, без хрипов и боли. Она не задыхалась и не теряла кровь прямо на холодном полу коридора подстанции. Там, где они всегда были дома. А теперь пришла беда, и никто не мог дать гарантий, что она не закончится трагедией. Не карикатурной, не выдуманной кем-то для очередного сюжета, не мимолётной. А жестокой и настоящей. Такой, в которой родной им всем человек действительно перестаёт дышать уже навсегда, а они, врачи, стоят рядом и ничего не могут с этим сделать. Потому что они не Боги, не всесильны, и, к сожалению, не умеют обманывать смерть. —Оля, слава Богу, я тебя нашел! —голос ворвался в салон скорой почти неуместно.       В машине, в которой Арефьева прижимала к себе Глеба, ничего не понимающего, но почему-то продолжающего тянуться в сторону подстанции и плакать, было странно холодно.       Ольга, оторвавшись от ребенка, но так и не убрав рук с его спины, словно боялась уронить, встретилась взглядом с мужем, который, судя по всему, толком ничего и понять не успел. Только столпившиеся у крыльца и нервно заламывающие костяшки коллеги что-то сумбурно пытались сказать, путаясь между «Райка…», «…убили» и «Костя там!». —Рае в спину выстрелили. —сказала брюнетка, сглотнув подступивший к горлу ком.       Рыков шумно выдохнул, когда картинка наконец сложилась. Новости по федеральному каналу, ОМОН у ворот подстанции, врачи, которые, кажется, забыли о том, кто они, и стояли с лицами, полными ужаса и отчаяния.       Павел работал слишком давно, чтобы не подумать о последствиях сразу. О том, как это вообще могло случиться. Откуда стреляли. Куда вошла пуля. Что происходит сейчас там, где ещё вчера они спорили о графиках и обсуждали, где будут праздновать Новый год. —В лёгкие? —спросил он, уже мысленно просчитывая варианты, но в ответ получил лишь опущенные глаза жены и взгляд, который не обещал ничего хорошего. —Сердце. —единственное, что смогла выдавить из себя Арефьева, передернув плечами.       Глеб, словно почувствовав, что разговор касается чего-то важного и страшного, запрокинул голову и закричал ещё сильнее. Крик был резкий, надрывный, почти панический. Ольга дёрнулась, пытаясь крепче прижать рыдающего ребёнка, но сил вдруг оказалось недостаточно. Мальчик выгибался, дёргал руками и ногами, будто хотел вырваться и убежать туда, где сейчас папа пытался спасти маму. —Давай, —Рыков, поняв, что жене с ребенком не справиться, вытянул ладони и взял Глеба под руки, —давай, Оль.       Ольга сопротивляться не стала: у неё никогда не получалось с детьми. И Глеб, на удивление, быстро устроившийся на коленках у дяди Паши, вдруг замолчал, утыкаясь лицом в его куртку. В куртку того самого Рыкова, которого взрослые-то обходили стороной всего пару лет назад. До Ольги.       Арефьева, когда в машине скорой наконец стало почти тихо, уперлась локтями в колени, дрожь в которых она почувствовала лишь сейчас, и уткнулась лицом в ладони, пропуская пальцы в волосы. Никто из них сейчас уже не говорил. Потому что сказать было нечего. Пустые слова и глупые попытки внушить себе или кому-то другому, что все будет хорошо, казались просто напросто бесчеловечным… —Ольга Кирилловна, —раздался заплаканный и дрожащий голос Васильевой, —с Вами следователь хочет поговорить.        Ольга не сразу поняла, что обращаются к ней. Имя прозвучало как будто сквозь вату. Мужчина в темной куртке стоял чуть дальше Васильевой, даже не подходя к открытой двери, словно осознавал, что вторгается на чужую, слишком личную территорию. —Оль, —переглянувшись с Васильевой, позвал жену Рыков, чуть коснувшись её плеча, —Оля. —Иду. —произнесла она с натянутой вежливостью, доведя руки до кончиков волос, словно убеждая себя, что всё в порядке. Арефьева подняла голову, натянула куртку на плечи и вышла из машины.       Сильный ветер сразу ударил ей в лицо, спутал прямые пряди и поднял снежные вихри, заставив её инстинктивно крепче обхватить себя руками и сильнее запахнуть куртку. Брюнетка бросила тревожный взгляд на окна подстанции, на тот самый коридор, где несколько минуту назад всё казалось хаотичным и бесконтрольным, и, надеясь только на силу воли, шагнула к сотруднику правоохранительных органов. —Арефьева Ольга Кирилловна? —брюнетка кивнула. Не потому что была готова, а потому что отказ показался чем-то невозможным, —Старший оперуполномоченный, капитан Кораблев. Могу я с Вами поговорить? —Ну, если я уже здесь, то, наверное, ответ очевиден. —буркнула Ольга, оперевшись на острый каблук, который тут же проваливался в снег. Капитан, задержав взгляд на брюнетке, вскинул брови и достал из кармана блокнот, —Извините. —Ничего, я понимаю. —кивнул Кораблев, будто он тоже уже давно работал на этой подстанции и вместе с ним слышал этот выстрел, —Вы можете рассказать, что сегодня произошло? —Вчера у бригады Ломагина был вызов на роды. Муж пациентки мешал оказанию помощи. Рая — всего лишь фельдшер, она не имела права принимать решения, не посоветовавшись со страшим смены.       Произнести слово была у Ольги не повернулся язык. Ещё вчера брюнетка успокаивала Раю после этого вызова, ругала за реакцию, ведь в жизни таких будет ещё много. А сейчас… Пока что Рая дышала, наверное. И пока Костя не вышел, надежда оставалась. —То есть была врачебная ошибка, которая заставила мужчину винить в смерти жены и ребенка врача больницы и Вашего фельдшера? —спросил капитан, внимательно смотря на заведующую. —В действиях моих врачей никакой ошибки не было! —отрезала Арефьева, —Они сделали всё возможное.       За спиной раздались голоса, которые прозвучали на порядок выше, чем голоса Ольги и капитана Кораблева. Брюнетка обернулась и увидела, как к скорой на носилках несут Райку, живую… В этот момент как будто все перестало существовать. Ольга забыла и о том, что она начальник, что ей нужно договорить со следователи, что от неё сейчас все ждали стойкости и поддержки, как от главной, как от опоры.

***

      Ольга, закрыв за собой дверь со стеклянной вставкой, на секунду задержала дверь на металлической ручки и почувствовала, как от неё леденеют пальцы. Как будто метель за окном была и в квартире, где ещё утром звучал смех. Всё это было странно. Два года назад они были ими. Ольга лежала на операционном столе вместо Раи. Два раза умирала и два раза возвращалась, будто кто-то удерживал её здесь. А этот «кто-то» сидел в приемном отделении, надеясь на то, что жена выжила. Точно так же, как Костя сейчас. Всё это снова вернулось в их жизнь. С другой стороны. Через других людей. Но с той же болью и глухим напоминаем, что после утра может не настать вечер.       Из соседней комнаты вышел Павел и, также задержавшись у дверной ручки, встретился взглядом с женой, которая, оперевшись на стену, впервые за этот длинный день позволила себе расслабить плечи и по-настоящему осознать, что произошло. —Как Нина Михайловна? —шепотом спросил Рыков, боясь нарушить только-только наступившую тишину в квартире.       Арефьева вздохнула. Как могла сейчас быть Нина Михайловна? Плохо. Наверное так, как никогда раньше. Это в её дочь стреляли. Это её зять сейчас сидел под дверьми операционной, считая минуты. Это её внук несколько часов подряд кричал, не замолкая ни на секунду, бегал из комнаты в комнату и звал родителей, не понимая, почему никто не отвечает. А Ольга матерью никогда не была. И плохо представляла, что происходит внутри женщины, которая смотрит в одну точку и беззвучно плачет, будто слёзы закончились, а боль никуда не ушла. Но она видела. И осталась рядом. Потому что так правильно. Потому что все они были семьёй. —Плохо. —наконец сказала брюнетка и, оторвав от стены корпус, двинулась в сторону маленькой кухни, —Я сделала ей укол. Она уснула. —Глеб тоже спит.       Павел кинул, мол «Ты всё сделала правильно», и, положив руку между лопаток жены, успокаивающе поглаживая, двинулся за ней. На кухне он молча поставил чайник, задержав взгляд на капающей из крана воде, посмотрел в окно и обернулся на жену только, когда понял, что Ольга почти плачет. —Оль, —Павел тут же опустился перед женой на корточки и взял за руки, чуть сжимая, —ну что такое?       Брюнетка качнула головой, но так и подняла её, словно это было больше того, что она могла себе сейчас позволить. В памяти мелькали события сегодняшнего дня, уже не в первый раз. Мучивший ее вопрос «а что, если бы…», разные исходы событий и ужасное чувствую несправедливости били по вискам. —Паша, это я виновата. —раздался отстраненный голос Ольги, —Я могла нанять охрану, должна была обеспечить безопасность, Паш… —Ты не Бог. —резко, перебил её Рыков, —Не все в твоих руках, Оль. Ты просто начальник. Такой же человек, как и мы.       Они никогда не говорили об этом вслух. Да, условно установленные на работе «начальник/подчиненный», дома «Оля/Паша» существовали. Но Ольга и подумать не могла, что это действительно имеете какое-то значение. Значение для них всех. Даже никогда и не задумывалась о том, что на подстанции, несмотря на строгость и ту субординацию, которая выстраивалась годами, её считали своей… И никогда не требовали от неё быть сильнее или ответственнее, чем кто-то другой в их семье. —Рая жива. Жива, слышишь? —Рыков встряхнул брюнетку за плечи. Грубо, но так, что Ольга, кажется, взяла себя в руки и нашла силы поднять пересохшие от сдерживаемых слез глаза, —Чай будешь? —Буду. Черный. —ответила Ольга и кивнула мужу в сторону чайника, который, судя по пару, поднимающемуся к шкафчикам, закипел.       Павел, тихо выругавшись, выпрямился и повернулся к плите.       Телефон, лежащий на столе экраном вниз, завибрировал, и Арефьева, дернувшись, судорожно схватила его, будто от этого зависела чья-то жизнь. «Ломагин» — высветилось на дисплее. Ольга потребовалось несколько секунд и глубоких вздохов прежде, чем ответить. Она знала, что после этого разговора все решится. И если там уже всё случилось, то изменить ничего не получится… —Да, Володь. —наконец ответив на звонок, сказала брюнетка.       Спросить «Как прошла операция?», а уж, тем более, «Жива?» у Ольги не повернулся язык. Она замолчала и просто ждала, надеясь, что Владимир Юрьевич все поймет и скажет сам.       «В конце-концов, если бы что-то случилось, Володя уже бы сказал… или вообще не позвонил…» —промелькнуло в голове у Ольги. —Выжила, Оль, выжила… —раздалось на том конце трубки, —Состояние крайне тяжелое. Ввели в медикаментозную кому. —Но шансы же есть, Володь?       Это был не вопрос. Это была тихая надежда. И Ольге хотелось знать, что она у них есть и её никто не отберет. —Шансы есть всегда… но никаких прогнозов нам не дают. —Ломагин немного помолчал, наверное, отвлекся на Кулыгина, с которым остался в больнице, и уже тише добавил, —Оль, вы с Пашей останетесь у Кости? Он сегодня явно не готов ехать домой. —Конечно, останемся. —брюнетка снова кивнула, как будто Владимир мог видеть её даже на расстоянии, через динамики, —Я сниму тебя завтра со смены. Побудь с ним.       Телефон ещё несколько секунд оставался прижатым к уху, хотя в трубке уже давно звучали короткие гудки. Ольга смотрела в одну точку, словно боялась пошевелиться, потому что любое движение могло разрушить хрупкую реальность, в которой Рая была жива.       Павел не торопил. Он просто молча разлил чай по кружкам и поставил одну перед женой.  —Жива? —спросил Рыков.        Ольга кивнула. Один раз. Потом ещё. И только тогда позволила себе выдохнуть. —В коме. —добавила брюнетка, уже спокойнее.       Павел сел напротив, обхватив кружку руками. Кипяток обжигал кожу, но врач, привыкший терпеть, даже если неудобно, казалось, не замечал этого. Некоторое время они вдвоем молча сидели на чужой кухне, слушая, как тикают часы на стене. И в какой-то момент этот звук вдруг стал невыносимо громким.        Арефьева встала, подошла к окну и отдёрнула занавеску. За стеклом медленно падал снег, как будто город устал сопротивляться зиме и просто принял её. Машины во дворе стояли занесённые по колёса, фонари размывались в белой пелене. —Самое страшно, что всё продолжается. —даже не обернувшись, хмыкнула Ольга и обняла себя за плечи, будто ей вдруг стало холодно, —Люди идут, машины едут, снег падает. А у кого-то в этот момент решается вся жизнь.       Павел ничего не ответил. Он подошёл ближе, встал рядом, так, чтобы их плечи почти соприкасались. За стеклом двор жил своей обычной, равнодушной жизнью, и от этого становилось только тяжелее. —Когда ты была в коме, —наконец сказал Рыков, —меня больше всего бесило именно это. Что мир не остановился. Вместе со мной.