Тонкая нить

      Хруст кости из-под ботинка Изаны раздаётся неожиданно громко. Он и не заметил, когда вокруг воцарилась настолько густая тишина. Контракт с Амаи подписан, и он уже приступил к его выполнению. Несмотря на то, что искренне не понимал, почему Амаи Хирото не мог сам разобраться с мелкой группкой оппозиционеров. В историю о том, что никто не должен был связать имя Амаи с этим небольшим происшествием Изана не верил. Скорее, это было похоже на проверку. Изана не любил, когда в нём сомневались. Но пока был готов потерпеть.       Он снова пнул мальчишку — лицо превратилось в месиво из крови и слюны. Тот захрипел, закашлялся, согнулся, но даже не пытался встать. Изана потянулся, лениво, будто разминался перед завтраком, и обернулся к остальным участникам «Сопротивления» — нелепое название, он бы расхохотался, если бы не был занят. Щенки уже были готовы обделаться. Один блеванул прямо себе под ноги. Остальные шептали жалкие мольбы: «Если отпустишь, исчезнем. Нас больше никто не увидит».       — Чего же вы не сопротивляетесь? — ухмыльнулся он, и в его голосе не было ни капли жалости.       Нога взметнулась вверх и врезалась в челюсть ближайшему парнишке. Противный, трескучий звук пронёсся эхом по узкому переулку, смешавшись с неоновым гулом реклам над головами. Тело обмякло, заливая асфальт красным. Попытка ещё одного убежать оборвалась ударом Какучо: треск рёбер, крик, тело падает лицом в грязь. Изана брезгливо скривился: «Это же избиение младенцев». Как у этих сопляков хватило ума прийти на встречу с неизвестным информатором в самой тёмной дыре Икэбукуро? Видимо, это была их последняя надежда.       Тем хуже для них.       Он двигался, как зверь. Быстро, ловко, убийственно. Локти дробили грудные клетки, колени врезались в животы, кулаки ломали скулы. Стоны превращались в хрип, хрип — в молчание. Каждый удар — финальный.       Один юнец попытался ухватиться за стену — Изана одним движением выбил ему колено. Хруст. Падение. Другой рванул бежать — удар в спину, хрип, тело рухнуло вниз. Ещё один — удар в солнечное сплетение, и он сложился, будто ему пробили лёгкие насквозь.       Через пару минут всё закончилось. Кровь струйками уходила в водостоки. Рекламные экраны наверху мигали светом, как будто город равнодушно наблюдал за его работой. Он выдохнул, провёл ладонью по лицу, размазав кровь, и позволил себе короткую улыбку. Это не заняло много времени, успеет нормально поспать.       — Забавно, — Какучо вытер кровь об брюшину, опёрся на стену. — Старше нас, а даже стоять толком не умели. Видимо, их жизнь была несравненно лучше.       Помимо всего прочего, Изана терпеть не мог, когда ему читают нотации. Он знал: именно к этому всё и идёт. Какучо боялся, что Изана потеряет голову, будто он какой-то чёртов псих.       Было-то всего один раз.       Курокава медленно наклонился, прикрыл глаза одному из трупов. Вздохнул, со слишком уж читаемым сожалением. Поднял голову и посмотрел на Какучо большими, извиняющимися глазами — абсолютно пустыми и стеклянными.       — Так лучше? — Изана пристально смотрел на Какучо, будто намеренно провоцируя того. — Может, в знак уважения спеть им погребальную песенку?       Какучо не ответил сразу. Вглядывался в лицо Изаны, будто стараясь что-то разглядеть. Тяжело вздохнул, прежде чем подойти и протянуть Королю руку.       — Изана… — начал тихо, осторожно. — Ты уверен, что контракт с Амаи того стоит? Как долго он будет использовать нас, как мальчишек на побегушках, проверяя хуй пойми что?        Изана принял руку, изящно поднялся и сдержал желание сплюнуть: тема с контрактом уже порядком поднадоела. Сотню раз Какучо пытался его переубедить. Сотню раз Изана отказывался, не находя его доводы убедительными.       — Следующий шаг за ними, — сказал он ровно. — время проверок прошло. Лучше позвони кому-нибудь, пусть приберутся.       Он шагнул вперёд по переулку, между телами, оставляя за собой красные разводы крови. Лужи отражали неоновые огни, и каждый звук — капли, эхо его шагов — казался громче обычного. Изана проверял каждый угол, каждую трещину в асфальте, как будто переулок был шахматной доской, а он — единственным игроком.       Какучо следил за ним с краю, опершись о стену. Его взгляд скользил по движениям Изаны, фиксируя с какой профессиональной точностью тот проверяет не забыли ли они чего. Или, вернее, кого.       — Я понимаю, что нужно действовать, — тихо сказал он, не отрывая глаз. — Но нельзя забывать, что это всё же люди. Даже если они противники семьи Амаи, нельзя просто убивать всех подряд. Королевство не построить на костях и крови.       Изана лениво закатил глаза, раздражённо фыркнул и продолжил обход, но его взгляд на долю секунды задержался на Какучо — точный, почти невидимый сигнал, что он услышал и понял.       — Я контролирую происходящее, — сказал, не отвлекаясь от проверки. — Но, пока жертвы необходимы — они будут.       — Я переживаю за тебя, — тихо продолжил Какучо. — Если слишком привыкнешь решать всё силой, однажды потеряешь то, что действительно важно. Границы нужно соблюдать.       Изана коротко улыбнулся, шагнул к следующему углу. Лужи крови отражали его силуэт, а неон мигал над головой, будто город наблюдал за ними.       — Ладно, понял, — сказал он. — А сейчас, будь добр, исполни приказ. Или хочешь вернуться в тюрьму?       Лёгкий дождь начал падать на асфальт, сначала почти незаметно, потом усиливаясь в мягкую, холодную завесу. Капли тихо стучали по крышкам люков, по одежде, по волосам — каждый звук казался отчётливым, будто усиливал пустоту переулка.       Какучо достал телефон, пальцы слегка дрожали, но голос был ровным, когда он отдавал приказы. Внутри него всё ещё бурлило напряжение: за Изану, за себя, за то, что они только что сделали. Дождь холодил кожу, смешиваясь с волнением и молчаливым ожиданием, как будто весь переулок задержал дыхание.       Изана шагнул к выходу из переулка первым, поманив за собой слугу. На сегодня достаточно.       Переулок остался позади, мокрый и холодный, а дождь продолжал падать ровным потоком.

***

      Капли дождя барабанили по крыше машины. Погода испортилась резко, будто по чьему-то желанию. Нацуко в тайне наслаждалась этим, её настроение соответствовало начинающемуся урагану. Ветер раскачивал деревья вдоль дороги, а уличные билборды готовы были сорваться вниз, на заслуженный отдых.       Нацуко откинулась на спинку сидения, слушая, как стук дождя смешивается с ровным гулом двигателя. Вдалеке сверкали молнии, раздавались раскаты грома. Кажется, это первая гроза в этом году. Нацуко не была суеверна, но была уверена, что сегодняшний день станет точкой отчёта её спасения, либо полного краха. Победа или смерть, вот в какую игру её вписал отец.       Глаза Нацуко скользили по стеклу, наблюдая, как прохожие спешат под зонтами, как машины осторожно обгоняют друг друга на мокрой дороге. В этом хаосе внешнего мира она ощущала странное спокойствие, словно сама являлась его частью.       — Ты молодец, дочка, — Хирото даже не отвёл взгляд от окна, это была не похвала, а, скорее, дань вежливости. — Контракт уже в работе. Думаю, получится сделать всё быстро.       Она сдержанно кивнула, хотя была абсолютно уверена, что отец неправ. Спешка в делах с малолетними преступниками без принципов и моральных устоев может быть чревата. Она не понимала, почему отец ведёт себя так безрассудно, не понимала зачем вообще нужно было связывать себя с ними, не знала даже истинных целей, которые преследуют обе стороны. Нацуко чувствовала себя солдатом, закинутым в горячую точку и неумеющим пользоваться оружием. Отец сказал легализовать торговый бренд Изаны, сказал отслеживать поставки, следить за чистотой документов. Добавил, иметь при себе обличающие бумаги. О том, что должно сделать для него «Поднебесье», он упоминать не стал. Нацуко не настаивала.       Хирото наконец отрывается от окна, смотрит на дочь долгим, внимательным взглядом. Ему не нравится, что в последнее время она выглядит дёрганной. Проявляет лишнее любопытство. Сначала он считал её своим величайшим провалом. Ему нужен был наследник, а не какая-то девица! К счастью, Амаи Хирото был из тех, кто любую проигрышную ситуацию мог обернуть в свою пользу. Нацуко стала его главным вложением. И окупиться оно должно сполна.       — В последнее время ты выглядишь уставшей, — голос Хирото прозвучал мягко, почти бархатно. Нацуко уловила, как на его лбу обозначились едва заметные морщинки — искусная маска заботы, сыгранная безупречно.       Он чуть подался вперёд, пальцами медленно провёл по лацкану собственного пиджака, будто невзначай, а затем перевёл взгляд на дочь. Его тёмные глаза опасно сверкнули, и Нацуко едва подавила порыв отодвинуться.       — Это как-то связано с Хайтани? — вопрос прозвучал буднично, но в паузе после слов чувствовался скрытый нажим. — Не переживай, теперь ты будешь работать лично с Изаной и его помощником.       Он едва заметно улыбнулся, почти умиротворённо.       Нацуко вздрогнула. С чего бы отцу упоминать Хайтани? Неужели он что-то подозревает? Может, у связи есть какое-то физическое воплощение, которое она упустила? Пальцы Нацуко сжались, дыхание участилось.       Этого не может быть. Она проверила всё тысячу раз, никаких внешних проявлений. Она была осторожна, не могла выдать себя. И всё равно сжалась, пытаясь подавить неестественный для неё страх. В ответ на это, будто в насмешку, почувствовала сжимающее грудь беспокойство, смешанное с удивлением. Ран всегда появлялся очень не вовремя.       Она подняла глаза на отца, стараясь сосредоточиться на его мягком голосе, на тёплых интонациях, на едва заметной усмешке. Она не могла допустить того, чтобы он увидел её слабость. Но внутри снова что-то дёрнулось — эмоции, чужие, слишком острые, почти физически ощутимые. Ей хотелось выдохнуть, избавиться от этого ощущения, но тело отказывалось подчиняться разуму.       Чего, блять, он хочет от неё, и почему сейчас, боже?       Сердце колотилось, словно в попытке пробить рёбра. Всё в стиле Хайтани. Нацуко закрыла глаза всего на мгновение, всего на секунду позволила себе принять его, попробовала успокоить. Это была полная катастрофа. Напряжение внутри неё постепенно ослабевало, меняясь собственным смятением. Она выпрямила спину и улыбнулась отцу:       — Всё в порядке, папа. Хайтани меня совершенно не волнуют, просто в последнее время слишком много дел. Возможно, пересмотрю своё расписание.       Хирото прищурился, пристально вглядываясь в неё. Он знал, когда она пытается врать ему, знал, что врёт и сейчас. Но пока не понимал, что она хочет скрыть. Это раздражало. Он привык контролировать всё. И он готов был надавить, если Нацуко отказывается слушать его по-хорошему. О, он отлично знал, как заставить её вспомнить, кто она такая и как должна себя вести.       Звук уведомления заставил Хирото отвести взгляд от дочери, и она облегчённо выдохнула. Беззвучно. У неё есть несколько секунд, чтобы придумать более убедительные доводы, усыпить бдительность отца. Но, совершенно неожиданно, Хирото широко улыбнулся. Убрал телефон в карман с довольным выражением лица, и даже приобнял Нацуко за плечи. Она непроизвольно вздрогнула.       — Всё закончится очень быстро, вот увидишь. А пока просто не забывай, кто ты такая.       Если бы Нацуко знала, она бы ни за что не забыла. «Поднебесье» и всё, что с ним связано, очень уж быстро пошатнули все её принципы и убеждения. Раньше она точно знала — её цель доказать отцу свою значимость, заслужить свободу. Теперь всё это усложнялось постоянной ходьбой по лезвию и грёбанной, никому не нужной, связью. Что скажет отец, если узнает, что она предназначена уличному отребью? Нацуко улыбнулась уголком рта. Его бы хватил удар.        Нацуко едва заметно скосила глаза на отца, но его внимание уже было приковано к телефону. Она воспользовалась этим мгновением: сняла с пальца тонкое золотое кольцо и привычно прокрутила его в руках. Металл холодил кожу, и в этом холоде было что-то успокаивающее. Кольцо всегда помогало ей держать лицо — как будто в нём заключена её личная броня.       Машина мягко затормозила, плавно съезжая с трассы. Ливень начал стихать, но в свете фар мокрый асфальт блестел, словно натянутая стальная проволока. Ветер всё ещё швырял редкие капли в окна, но гроза уже отступала.       — Завтра в десять встреча с юристами, — безразлично напомнил Хирото, не поднимая глаз.       Нацуко медленно вернула кольцо на палец и улыбнулась так, как умела — идеально вежливо, но без намёка на тепло.       — Я помню.       Они въехали во двор. Высокие кованые ворота раскрылись бесшумно, словно челюсти зверя, впуская их в мир показного уюта и ледяного порядка. Машина остановилась у крыльца, где дворецкий уже ожидал, склонив голову.       Нацуко первой открыла дверь и вышла наружу. Кольцо снова соскользнуло с её пальца — привычный жест, такой же естественный, как вдох. Из-за этой дрянной привычки отцу приходилось чаще положенного раскошеливаться на её украшения.       Столовая, куда проводил их дворецкий, сияла, словно сцена театра: длинный стол с белоснежной скатертью, фарфор с золотым кантом, канделябры, чьё пламя не грело, а лишь подчёркивало холодную роскошь. Эта излишняя помпезность напрочь отбивала аппетит.       Нацуко остановилась у порога, не делая шага внутрь.       — Я, пожалуй, откажусь от ужина, — её голос прозвучал спокойно, но она на секунду коснулась виска. — Голова болит. Думаю, просто выпью чаю в комнате.       Отец уже сидел за столом. Он ответил не сразу. Сделал глоток вина, аккуратно поставил бокал обратно на стол и лишь тогда поднял глаза, и сказал:       — Сядь.       Одно слово. Приказ.       Нацуко поморщилась, прежде чем попытаться ещё раз. Она собрала все силы, чтобы выдавить из себя искреннюю, извиняющуюся улыбку.       — Это не обязательно, папа. Я действительно плохо себя чувствую.       Он поднял глаза. В его взгляде не было гнева, только спокойное удивление. Не часто кто-то отказывался слушать его с первого раза. Хирото сощурился, внимательно оглядывая дочь. Будто пытался рассмотреть за её словами что-то скрытое. И именно от этого взгляда захотелось сесть — не потому, что он приказал, а потому что сопротивление было бы глупым. Она не могла позволить ему сомневаться в ней       Мать мягко вмешалась, не прерывая трапезы и не поворачивая головы в её сторону:       — Дорогая, немного еды только поможет. Чай не насытит, а ты выглядишь уставшей. Присаживайся.       Улыбка — нежная, почти любящая, но Нацуко слишком хорошо знала: за ней скрывалась просьба «не позорь нас». Сая Амаи не терпела, когда Нацуко проявляла строптивость в отношении статусных мужчин.       Нацуко сдержанно кивнула и заняла место.       Семейный ужин проходил в гробовой тишине. Аромат блюд не мог затмить собой напряжение, буквально искрящееся в воздухе. Хирото и Сая обменивались дежурными репликами, которые повторяли изо дня в день. Нацуко была уверена, что на самом деле они даже не слышат друг друга.       — Ты опять слишком много тратишь на цветы, — сказал Хирото, аккуратно разрезая мясо.       — А ты слишком мало думаешь о том, что в доме должно быть красиво, — ответила мать. — Не забывай, что дом — наше лицо. Показатель нашего статуса.       Её тон был всё таким же мягким, но в словах чувствовался укол.       Хирото пожал плечами, словно отмахнулся. Больше он ничего не добавил.       Нацуко подцепила вилкой кусочек рыбы и медленно перекатала его по тарелке, не поднося ко рту. Вино стояло перед ней нетронутым. Она делала вид, что ест, но отец — она это знала — видел всё. Поэтому всё же откусила кусочек, посылая Хирото быструю улыбку. Голова начинала болеть по-настоящему.       — Нацуко, — вдруг произнесла мать, откинувшись на спинку стула. — Тебе пора задуматься о будущем.       Нацуко замерла. Отхождение от привычного сценария во время семейных встреч никогда не приходило ни к чему хорошему. Краем глаза она заметила, что отец слегка повернулся, вслушиваясь в их разговор. Это тоже было дурным знаком.       — А я не думаю о нём? — Нацуко посмотрела на мать удивлённо, чуть склонив голову. Она не понимала, к чему та ведёт и, если честно, не хотела понимать.       — О, нет, милая, — Сая ласково улыбнулась, что выглядело странно, ведь на Нацуко та так и не взглянула. — Я говорю не о твоих бесконечных делах. Отец слишком много на тебя взвалил.       Нацуко прищурилась. Первым тревожным звоночком стало то, что Хирото не стал вмешиваться в разговор после этих слов. Мать ни за что не позволила бы себе критиковать решения отца, а значит, этот разговор был запланирован ими двумя.       — Я говорю о твоей личной жизни, — ещё одна безжизненная улыбка, направленная куда-то в стену. — Тебе пора задуматься о спутнике жизни. Найти мужчину, который станет для тебя опорой и… правильным выбором.       На секунду захотелось расхохотаться. О, у неё на примете есть один правильный выбор. Нацуко всё-таки не смогла сдержать смешок, тут же замаскировав его под кашель. Мать, наконец, подняла на неё взгляд. Нацуко вздрогнула от того, насколько тот был наполнен презрением. Она медленно положила вилку и опустила глаза.       — И каким он должен быть, этот… правильный спутник?       Сая слегка склонила голову, недоумённо глядя на дочь. Ответ на этот вопрос был очевиден.       — Он должен укрепить твой статус, — мать говорила спокойно, почти нежно. — Женщина сияет ярче, когда рядом достойный мужчина.       Вторым звоночком стал быстрый взгляд матери на отца. Она не смотрела на него без острой необходимости, тем более вот так, мельком.       — А если я хочу сиять одна? — Нацуко чуть улыбнулась, пытаясь перевести этот разговор к чему-то более безопасному. Под ложечкой отчаянно засосало. — Разве это преступление?       Сая сделала паузу, и в её улыбке появилось что-то ледяное. Нацуко пожалела, что не стала задерживаться сегодня в офисе.       — Это слабость. Женщина одна — всегда слабость.       Хирото не вмешивался. Казалось, он и вовсе не слушает их. Он медленно ел, будто в этих диалогах не было ничего достойного его внимания. Нацуко знала отца слишком хорошо, чтобы поверить в это. Но его игра в равнодушие, хоть немного, но облегчала положение.       Нацуко снова крутила кольцо, вглядываясь в отражение пламени канделябра в гладком золоте. Спорить с Саей не было никакого смысла. Она чувствовала себя загнанным в ловушку зверем.       И в этот момент внутри что-то дрогнуло.       Сначала лёгкий ток, разносящий лёгкие мурашки по коже. Потом — тепло, стремительно разливающееся по телу. Сердце сорвалось с ритма, дыхание стало неровным.       Вилка выпала из рук. Металл звякнул о фарфор.       Мать бросила на неё внимательный взгляд.       — Всё в порядке?       — Да, просто… — Нацуко прижала ладонь к груди, скрывая дрожь. — Голова закружилась.       Но это была не головная боль. Это было другое. Чёрт, слишком узнаваемое.       Она чувствовала его. Чужое возбуждение накрыло её, заставив кровь биться в висках. Тепло разливалось всё сильнее, и её собственное тело отвечало, предавая её. Она едва не застонала от того, что стало происходить внутри. В отчаянной попытке удержаться сжала кольцо так сильно, что костяшки побелели.       — Я правда… плохо себя чувствую, — сказала она быстро, вставая. — Простите, мне нужно уйти.       — Нацуко, — отец поднял глаза. Взгляд — тяжёлый, подозрительный. — Ты уверена?       — Уверена, — её голос дрогнул, но она не дала себе сорваться. — Доброй ночи.       Она почти выбежала из столовой. Каблуки гулко отбивали шаги по мраморному полу. Лишь за закрытой дверью коридора она позволила себе резкий выдох, прижавшись лопатками к стене.       Тело горело. В груди колотилось сердце, дыхание сбивалось, на секунду ей показалось, что она не сможет устоять на ногах.       Она ненавидела это. Ненавидела себя за то, что её тело принадлежало чужим эмоциям. Ненавидела его — за то, что он даже не пытался сдерживать это. Так легко поддавался этому постыдному, мерзкому желанию.       Ран.       Нацуко не помнила, как добралась до комнаты. Не помнила, как закрыла дверь и упала на кровать. Она закрыла глаза, пытаясь восстановить дыхание. Пытаясь вытравить из себя все мысли, которые касались его. Сердце билось слишком быстро, жар распространялся по телу, оседал внизу живота. Казалось, что внутри всё пульсирует чужой энергией, и чем больше она пыталась подавить это ощущение, тем сильнее оно становилось.       Нацуко прижала ладонь ко рту, сдерживая крик, когда фантомная ладонь прошлась по низу её живота, спускаясь… ниже. Каждая клеточка её тела горела, она чувствовала его прикосновения так ярко, словно он был здесь, словно он прямо сейчас…       …касался её клитора.       Изо рта вырвалось мычание. Нацуко слегка выгнулась, прикусила ладонь. Между ног горело, хотелось запустить руку в трусики, провести пальцами по влажным складкам, запустить их внутрь. Хотелось медленно двигать ими, представляя, что это он двигается внутри неё.       Нацуко накрыла голову подушкой, дрожа всем телом. Его возбуждение ощущалось столь явно, что это было похоже на пытку. Соски стали настолько чувствительными, что ткань блузки причиняла неудобства. Дрожащими руками она расстегнула верхние пуговицы, но это не помогло. В воображении возникла картинка: она, полуобнажённая, с широко расставленными ногами, насквозь мокрая от его пронизывающего взгляда. Интересно, как долго он бы смог просто смотреть?       Внутри снова что-то взорвалось. Нацуко застонала. Она не станет помогать ему, не станет осквернять себя, не станет кончать, чтобы облегчить его желание. Она не станет впускать в себя эту связь, даже если это будет стоить ей…       — Боже…       Перед глазами всё поплыло. Нацуко горела. Нет, Нацуко сама стала огнём, иначе объяснить этот жар было невозможно. Кислород отчаянно отказывался поступать в лёгкие, и Нацуко задыхалась. Она прижала руку к животу, пытаясь подавить очередной стон.       Нацуко знала: Ран Хайтани сейчас чувствовал то же самое. Он так же, как и она задыхался, горел, кусал ладонь.       Вот только он себя не сдерживал. Нацуко чувствовала, как внутри него всё сжимается от каждого движения руки, чувствовала, как он сжимает кулак сильнее, в попытке приблизить разрядку. Она представляла, как грязно сексуально он выглядит в этот момент, и снова стонала.       Нацуко пыталась думать о чём-то другом, но образ Рана сквозил перед глазами, вызывая новые вспышки возбуждения. Ей казалось, что это никогда не кончится. Ей казалось, что её спина сломается, когда она ещё раз извернётся от очередного горячего спазма.       Нацуко была уверена, что по её венам течёт яд. Ран Хайтани отравил её своими низменными, отвратительными желаниями. Нацуко презирала его за это. Она не позволит себе опуститься до его уровня. Пусть лучше она сгорит в этом пламени, чем, пусть даже мысленно, соединится с ним.       Пальцы непроизвольно скользнули ниже, очерчивая кромку трусов. Её взгляд напряжённо следил за рукой, будто та ей больше не принадлежала. Палец нежно очертил пупок, едва касаясь, но вызывая новую волну жара.       Нацуко вскрикнула.       Горячая волна поглотила её.       Это было невыносимо. Грязно, порочно, до дрожи омерзительно.       Это было невыносимо. Ярко, сильно, до дрожи восхитительно.       Нацуко ненавидела его в этот момент.       Нацуко ненавидела себя.       Ран Хайтани кончил.       Нацуко же продолжила гореть в аду.