Тонкая нить

— На что рассчитывает Изана? — Риндо затянулся, выпустил дым в другую сторону, но Ран всё равно поморщился. Он терпеть не мог сигареты, считал эту привычку бесполезной, но никак не мог убедить Риндо бросить. — Девчонка реально поможет выйти из тени?       Ран откинулся на спинку дивана, всмотрелся в потолок. Тот был облупленным, местами пошли трещины. Жильё давно пора менять, но руки как-то не доходили. Место слишком удобное, позволяет быть между Роппонги и Кото. — Ты знаешь, чего он хочет, — Ран устало прикрывает глаза, он чертовски устал за последнюю неделю. — Минато — не просто власть, это признание. Изана уже правит.       В новостях в очередной раз стали рассказывать о разросшейся преступности на улицах. Ран уставился в экран, где крутили репортаж одной из мелких драк мелких гопников. Мальчишки дрались на кулаках, только один, самый ушлый, пронёс нож. Смертей удалось избежать, скорая приехала вовремя. Вот уж действительно, преступность. Ран усмехнулся, потянулся за пультом. Настоящих преступников показывали совсем в других сводках.       Риндо достал из пачки следующую сигарету, и Ран едва пересилил желание стукнуть его по рукам. Порой ему казалось, что тот дымит, как паровоз лишь бы досадить ему, доказать свою взрослость. — Вот именно, — щелчок зажигалки и снова эта растекающаяся по всей комнате вонь. Риндо довольно раскинулся в кресле. — Изана уже правит, думаешь, мы не сможем захватить порт в Минато? К чему эти заигрывания с богачами? Они нас боятся.       Ран медленно открыл глаза и снисходительно посмотрел на брата: — В этом и проблема. Изана хочет не страха, уважения.       Риндо фыркнул. Зачем добиваться уважения тех, кого сам презираешь? Они с братом подмяли под себя Роппонги, не заботясь ни о чьём мнение, и держали его долгие годы. Вдвоём. Пусть это были лишь улицы, подпольный бизнес. Все, кто знал, что такое истинный Роппонги — знали и имена братьев Хайтани.       А теперь они вынуждены были заигрывать с маленькой принцессой, которая была до смешного уверена в собственной значимости. Изана попросил присмотреться к ней, а они слишком уважали лидера, чтобы отказать. Риндо искренне считал, что это пустая трата времени, девчонка просто пешка отца, пустая аристократка. Но, в очередной раз держал язык за зубами, не желая в очередной раз слушать мнение брата о своих стратегических способностях. — Сколько нам ещё предстоит быть няньками?       Риндо вглядывался в лицо брата, отмечая, что каждый раз, когда речь заходит за девчонку, тот кривится, будто его заставили сожрать что-то кислое. Сначала Риндо забавлялся, заваливая Рана глупыми вопросами, потом же его стало это напрягать. Почему брат реагирует так сильно? Это задание, безусловно, было скучным, но зато оставалось много времени на свои дела. Они, наконец, навели порядок в документах своего клуба, наладили поставки.       Вот только Рану не было скучно. Он чувствовал себя идиотом, который повёлся на гламурную девочку, только потому, что она для него недоступна.       Ран ловил себя на мысли, что вспоминает, во что она была одета. Это было пиздец как глупо, но он пытался проанализировать, чем она так сильно его зацепила. Почему её образ впечатался в сетчатку, почему сердце билось её именем: на цу ко       Это было глупо. Это выводило его из себя.       Ран не считал её ни противником, ни союзником. Она — просто часть схемы Изаны. Маленькая винтовочка, призванная выстрелить в нужный момент. Она должна была сыграть отведённую ей роль и исчезнуть. Как только Изана решит, что она достаточно обучена, начнёт вести с ней дела напрямую, — они с Риндо больше её не увидят.       И слава богу.       Она — проходная ступень. Милая упаковка, красивая вещь, символически важная, но бесполезная.       Она была лишь проходной ступенькой к их возвышению.       Он повторял себе это всю неделю после встречи с ней.       Раз за разом. Раз за разом.       И это не помогало. — Надеюсь, что нет. — Риндо смотрел внимательно, и Ран подавил желание в очередной раз поморщиться. Что-то точно было не так, но пока он не понимал что. И тревожить брата просто так не хотел. — Так тебе больше нравится работать с потными мужиками, чем с красивыми леди?       Брат не повелся. Угрюмо кивнул. — Я знаю, чего ожидать от мужиков. Но абсолютно уверен, что эта леди доставит проблем.       Ран был абсолютно согласен. Ответить ему было нечего. Он лёг на диван и снова уставился в потолок. Нацуко уже доставляла ему проблемы. И он был уверен, что это только начало. — Я собираюсь в клуб, Фудзимия просил заехать. Сомневаюсь, что какие-то проблемы, но проверить стоит, — Риндо, потянувшийся было к сигарете, передумал и убрал их в карман. Ран выглядел уж слишком скорбно. — Помчишь со мной?       Ран отмахнулся. Он очень сильно устал. Тратить нервы на Киёру Фудзимию и его нравоучительный тон он точно не хотел. Ему нужно было поспать, хоть немного. Иначе он просто сойдёт с ума.       Риндо хмыкнул, явно ожидая отказа, но всё равно уточнил: — Уверен, что не хочешь? В прошлый раз он не слишком давил. Может, выпьете по бокальчику, подружитесь.       Ран закрыл глаза и вздохнул. — Фудзимия и алкоголь — вещи несовместимые. — Ну, да, зато уговорил кого-то подписать контракт на поставку винтажа. Без единой рюмки. — Риндо чуть склонил голову. — Ты бы так смог? — Я бы поставил нож к горлу. Быстрее сработало бы. — И нас бы снова вычеркнули из списка приличных людей, — с усмешкой бросил брат, натягивая куртку. — Ладно, не буду мешать твоей депрессии. Скажу Киёру, что ты его игнорируешь по идейным соображениям. — Скажи ему, что я сплю, потому что Поднебесье решило сделать из меня няньку и дипломата. Он оценит.       Риндо коротко фыркнул, хлопнул дверью — и тишина снова заполнила комнату. Ран медленно перекатился на бок, уставившись в стену. Нацуко не просто доставляла проблемы — она вгрызалась в его мысли. Прямо под кожу. Он не знал, что именно раздражало сильнее: её лицо, голос или то, как легко она проникла в него, словно всегда и была в нём. Отрава, поедающая его мозг и тело так быстро, что он не успевал испугаться.       Он закрыл глаза. Несколько минут слушал, как капает вода в кухне — кран снова протекал. Всё раздражало: лампа, которую он не выключил, рубашка, сброшенная у изножья кровати, волосы, выбившиеся из косичек.       Но тело не спорило. Усталость всё же взяла верх. Сознание провалилось — будто кто-то медленно, очень нежно затянул его под воду.

***

      Он стоял у стены в глубине комнаты, едва различимой в полумраке. Глухой гул низких басов будто доносился издалека. Неон плавал по потолку, красный и синий — кровь и лёд. Комната казалась знакомой. Стены — зеркальные. Пол — гладкий, бетонный.       «Обсидиан». Их клуб.       Она стояла посреди зала. Спиной к нему. Платье — длинное, чёрное, на тонких бретелях, спина почти полностью обнажена. Волосы собраны в тугой пучок, как в какой-то старинной сцене из фильма. Линия шеи — чистая, уязвимая, разрушающая. Он знал, что должен уйти, но не мог оторвать взгляд.       Нацуко поворачивается медленно.       Глаза — не удивлённые. Знающие.       Губы тронула лёгкая улыбка. Не нежность. Приглашение.       Она тянет руку, словно уже знает, что он подойдёт.       И он подходит.       Ран чувствует, как пульс отдается в горле. Каждый шаг будто сотрясает воздух. Он останавливается перед ней. Всего несколько сантиметров между ними. Пахнет кожей, дорогим парфюмом и чем-то сладким, почти слащавым — как фрукты, запретные, переспелые.       Её пальцы скользят по его груди, небрежно, но точно. Рубашка исчезает — как будто её здесь никогда не было. Его кожа вспыхивает от каждого её касания, как будто она оставляет ожоги. Ран сглатывает. Он хочет остановить её. Но не может. Он слабее. В этом сне — он всегда слабее. — Почему ты не сопротивляешься? — шепчет она. Голос медленный, чуть насмешливый. — Это всего лишь сон, — отвечает он.       Но звучит это как оправдание.       Она касается его губ. Не целует. Давит. Изучает. Глядит в глаза — прямо, жёстко, будто хочет проникнуть вглубь.       Потом обвивает руками его шею и прижимается телом — легко, но будто поглощает его.       Её грудь касается его кожи. Он чувствует соски сквозь тонкую ткань платья.       Сердце сжимается. Он чувствует, как желание поднимается из глубины живота, как хищный зверь. Он сжимает её за талию, инстинктивно. Пальцы будто тонут в её теле. — Ты же хотел этого, — она дышит в его ухо. — С первого взгляда. Признай.       Её язык касается мочки.       Он резко сжимает бедро. И она вздрагивает. Только на секунду.       Ран опрокидывает её на диван. Он не думает, откуда он здесь взялся, потому что это не важно. Важно лишь то, что.       Колени раздвинуты, ткань платья сминается под ним. Она смотрит на него снизу вверх, спокойно. Даже дерзко.       Её рука касается его челюсти. — Сделай это, — говорит она.       И он целует её.       Не мягко. Не нежно. А будто мстит. За бессилие. За одержимость. За эту её чёртову власть. Он вжимается в неё. Губы, шея, ключицы — он целует, кусает, вдыхает её запах, будто хочет вытравить из себя. Но с каждым движением она будто становится глубже внутри него. С каждым вздохом он теряет контроль.       Платье сползает. Обнажённая грудь под его ладонями — и она не отводит взгляд. Только дышит глубже.       Ран скользит ниже. Между бедер жар, как расплавленное золото. Она выгибается навстречу.       Он дрожит. Его срывает.       Он…       …падает.

***

      Он просыпается.       Рывком, с громким вдохом, будто только что выбрался из-под толщи воды.       Комната тёмная и пустая. Риндо ещё не вернулся. Ран не может дышать. Его грудь судорожно вздымается, он пытается глотать воздух. Но кислород будто выкачали. Он сжимает пальцы в кулаки, прикусывает костяшки. Ран чувствует расползающиеся по спине мурашки и невольно прогибается.       Он кусает руку сильнее, сдерживая стон. Образ Нацуко под ним, полуобнажённой, с раздвинутыми ногами. Это так прекрасно, что он просто не может заставить себя вернуться в реальность. Вторая рука обхватывает член через плотную ткань штанов.       Это унизительно — звенит у него в голове.       Это восхитительно - трепещет тело.       Нацуко — везде. Он чувствует её дыхание. Чувствует мягкую кожу, ток, её голос, стоны. Она смотрит на него так холодно и так жарко одновременно.       Ран откидывает голову на подушку и шипит. Кусает губы, пытается выкинуть это из головы, но образы слишком яркие, слишком манящие.       Нет, бля, пожалуйста, нетнет       Он запускает руку в штаны, обводит пальцами головку. Собирает постыдную смазку и стонет, признавая поражение. Двигает рукой отрывисто, не может поймать ритм. Каждое движение — пытка. Он хочет её настолько сильно, что готов умереть.       Ран ускоряет движения, надеется, что это закончится быстро. Мурашки расходятся по всему телу, воздуха катастрофически не хватает. Он всхлипывает. Снова теряет ритм. Рычит.       Он кончает резко, с её именем, сорвавшимся с губ почти беззвучно — хрипом, мольбой, признанием. Всё тело выгибается в спазме, как будто в него пустили ток. Секунды распадаются, растворяются в темноте комнаты.       Он лежит, раскинувшись на диване, тяжело дыша. Кожа липкая от пота, сердце колотится в горле. Ран не сразу осознаёт, что его ладонь всё ещё сжата в судороге, а пальцы дрожат.       Он ненавидит себя в этот момент.