Критерий разумности - 18

Владислав Удивились они. Впервые вижу детей наших новых друзей, а девушка героическая готова детей собой защитить. Настоящая мать, легендарная, хоть в ее жизни и было так мало хорошего. Но она мать, перед которой склониться хочется. Оставив их в предназначенной для этого каюте, я возвращаюсь в рубку. Судя по сообщениям сенсоров, дикари пробуют защитные системы на прочность. Ну это они могут до морковкиного заговенья пробовать, я вам доложу. Подав команду, закрываю вход, одновременно с этим начав подъем вертикально вверх. Дикари продолжают долбить своим примитивным оружием, я внимания на это не обращаю. Звездолет идет вверх, я же от нечего делать включаю расшифровку их переговоров. Древние люди в совершенной панике — дом под нами остался целым, а мы на их атаки никак не реагируем. Все выше и выше звездолет, когда они уже переходят от стрельбы к попыткам вызвать меня на разговор. — Неизвестный, почему не отвечаете! — кричит какой-то древний. По-моему, у него истерика. Очень хочется пошалить, просто невозможно сдержаться, и я включаю связь на передачу голосового сообщения с параметрами последнего сообщения. — Мы не разговариваем с дикарями, стреляющими в заблудившиеся экскурсионные звездолеты, — звучит мой голос, после чего в эфире настает тишина. Дикое Человечество, насколько я понимаю, ошарашено, а мы уходим. Я резко ускоряю звездолет, рывком поднявшись на орбиту, а затем и покидая звездную систему. Не знаю, будет ли иметь какие-то последствия моя шалость, но нахальства я явно им поубавил. Так что теперь нужно выйти за пределы системы и… Сначала заняться детьми. Нужно оказать помощь, успокоить их и героиню, а потом уже думать, как возвращаться. Тот факт, что мы вернемся, у меня сомнений не вызывает, просто придется долго считать. Я не Винокуров, чтобы по наитию сквозь время прыгать, так что сначала буду считать. Выйдя за пределы звездной системы, зависаю в таком положении. Насколько я понимаю, прыгать надо будет прямо от нее, а это значит — сначала расчеты. Пока же я поднимаюсь со своего места, направляясь к каюте. Надо детям индивидуальные переводчики раздать, чтобы они свою маму понимали. Мне тогда можно будет оставаться внутри привычного языка, что тоже удобно. И хотя кажется, что проще дать ей, но никакой переводчик не донесет интонации, поэтому испугаться могут. Прихватив приготовленный уже чемоданчик с переводчиками, я иду в каюту. У них сейчас по расписанию день, даже, можно сказать, утро, насколько я успел заметить. Это значит, что детей надо чем-то увлечь, а после обеда, когда они утомятся и будут спать… Хм… А может, их сразу спать в капсулы положить, там и подлечатся, а с героиней поговорить, объяснив ей всю ситуацию? — Здравствуйте, Младшие, — на языке наших новых друзей произношу я. — Ваша мама вас не понимает, поэтому я хочу вам дать индивидуальные переводчики. Чтобы вы могли говорить с нею, согласны? — Да! — радостно пищат малыши. Пока они маленькие, у них речь немного иначе устроена, и часть звуков мы просто не слышим. Ну я-то слышу, я же квазиживой. Принявшись раздавать пластины переводчиков, дохожу до этой великой женщины, выдав лежащей подле нее девочке такую же пластину, и только убедившись, что у всех транслятор включен, принимаюсь объяснять уже ей. — Я выдал детям индивидуальные переводчики, они будут понимать вас, а вы их, — объясняю я их маме. — Ваше ухо не предназначено для части звуков малышей, ведь им по земному счету около пяти лет. — А я думала, не больше трех, — растерянно отвечает она. — Пять — это уже играть можно. — Разница не так важна, — качаю я головой, думая объяснить нюансы цивилизации наших друзей позднее. — После обеда вы уложите их спать в специальных кроватях, которые их вылечат. Проснутся они уже здоровыми. — Здорово… — шепчет она. — А как так вышло, что они в лагере были? — Что такое «лагерь»? — не выдаю я своего знания. — Наверное, у вас другое слово, — она тяжело вздыхает, начиная мне рассказывать. Ее правая рука ложится на рукав левой, и свидетель одной из самых жутких страниц истории Человечества начинает рассказывать мне, что это такое. Мне ее в этот момент обнять хочется, но нельзя — она сейчас легко заякорится, а я квазиживой, причем сломаюсь в процессе перехода. Нельзя менять историю именно так. Так что я просто слушаю, а со мной и малыши. Они слушают о том, отчего она спасла их, и я вижу — они понимают. И вот… Ей было три года, совсем крохой она была, когда попала в то страшное место. Героиня рассказывает мне, как было страшно, особенно, когда исчезла мама. Оказывается, у нее была сестренка, совсем немного не дожившая до спасения. Полуприкрыв глаза, самая героическая из известных мне женщин рассказывает о серых бараках, колючей проволоке, готовых вцепиться в ребенка зверях на двух и четырех ногах. Она говорит мне, как было страшно и как голодно, и сразу же приводит в пример своих детей, называя их по именам. — Ванечка серьезный такой, ответственный, — ласково произносит Татьяна. — А Верочка совсем потерянная сначала была. И оба худые такие, как я после лагеря. Скелетики просто маленькие. — Это значит, они два-три дня не ели, — понимаю я. — Такова наша особенность. На самом деле, дети наших новых друзей без еды погибают на третий день, у них метаболизм специфический. Так что она совершенно точно их от смерти спасла, даже пусть и не зная об этом. И видимо, угадав материнским сердцем, накормила сразу же злаковой кашей, довольно быстро восстановившей детей. Да, теперь я понимаю, что такое лагерь… История и половины не передает. — Дети были на экскурсии, — объясняю я. — По какой-то причине их звездолет вышел в районе Земли и полетел к ней. Детские корабли не защищены, ведь никому не придет в голову на них нападать, но на них напали местные. И они выжили только благодаря вам. Поэтому вы совершенно точно их мама. Она не спрашивает меня о взрослых, и правильно. Что случилось с ними и с обломками основного звездолета, нам неизвестно. Скорее всего, дикари обнаружили их и принялись «изучать», как они это называли. Такая же судьба ждала и детей, если бы их обнаружили, но, слава Звездам, первыми их нашла эта героическая девушка, потому они и выжили. Наверное, надо их чем-нибудь занять, пока я буду диагностировать повреждения младшей девочки, названной своей новой мамой Аленой. Скорее всего, только дома и справимся. Татьяна Найденова Притомились уже маленькие мои от разговоров да от рассказов. Взрослый их, на выручку прилетевший, ко мне относится так, как будто я товарищ Сталин. Он очень уважительно говорит и ничуть не хочет командовать почему-то. Сейчас мы сидим все в кроватях, но детей очень интересует, что дальше будет. И меня, что греха таить, тоже. — Что с нами будет? — негромко спрашиваю я пришедшего на выручку. — Вы сначала отдохнете в специальных кроватях, — начинает он объяснять. — В них вы будете спать, а кровати вас лечить станут. И когда проснетесь, уже совсем здоровыми будете. — А я? — я знаю, он поймет мой вопрос. — А ты обретешь того, кто очень тебя ждет, — уверенно произносит этот странный спаситель. — А еще маму и папу, потому что так правильно. — Но… — я вижу, что он не врет, всей душой чувствую. Дети на него тоже очень удивленно смотрят, а я задумываюсь. Спаситель говорит так, как будто знает будущее, или же… Или ему ведомо что-то от меня сокрытое. Учитывая, что он чуть ли не кланяется в своем обращении, то, может быть, у них так принято? Маму хочется до воя, до боли, несмотря на то что я взрослая, мне очень маму хочется, но я уже привыкла, что ее не будет. Ну а вдруг… — Прямо сейчас? — интересуюсь я, на что он качает головой. — Сначала я посмотрю, что с… Аленой, — объясняет мне спаситель. — Можно ли ей помочь немедленно, или придется до дома ждать. Затем вы поедите, и потом уже дети отправятся отдыхать, а ты задашь свои вопросы. — Спасибо, — благодарю я его за то, что он понял. Он достает из кармана плоскую пластину и очень медленно ведет ею вдоль тела совсем не испугавшейся малышки. Аленушке очень важно, чтобы мама рядом была, она так на меня похожа… Когда-то давно и я, наверное, так же цеплялась за тетю Варю, надеясь на маму, а она была заботливой, но не мамой. Очень возражала тетя Варя, когда я ее мамой называла, могла и затрещину выписать, так что я быстро привыкла… И вот мне обещают… маму. Как будто возвращается старое время, где у девчонки из лагеря может быть будущее. Номер на моей руке — это клеймо. Страшное клеймо, отвращающее от меня людей, но я сейчас у не людей, и для них оно, я же вижу, ничего не значит. Может быть, среди них и у меня возможно счастье? Если уж людям я лишней оказалась… Спаситель наш все проводит своей пластиной, но что-то ему не нравится, я чувствую. Глажу Аленку по голове в совершенной уверенности — все хорошо будет. Не прямо сейчас, но обязательно будет, ведь иначе не может быть. — Аленушке мы сейчас немного поможем, — с лаской в голосе произносит он. — Заменим доску на корсет, а полечит ее кровать, пока она спать будет. — Сильно ушиблась? — спрашиваю я спасителя. — У нее сломаны позвонки, — помолчав, отвечает он мне. — Тут специальное лечение нужно. Ты ей жизнь спасла. — Это же мама, — отвечает ему доченька моя, глядя на меня так, что ком в горле встает. Затем я снимаю бинт, спаситель приносит нечто, на люльку похожее, вот туда я доченьку мою и укладываю. Она улыбается — не больно ей, значит, а он прикрепляет какие-то ремешки, после чего эта люлька взлетает. Натурально в воздух взлетает, и Аленушка вместе с ней, начав улыбаться ярче. Радуется она тому, что не абсолютно беспомощная, оказывается. А для меня это чудо чудное — маленькая, а летает как вертолетик, только что не шумит и не крутится ничего, я проверила. — Диво какое, — улыбаюсь я, поглаживая ребенка. — Пойдемте, — зовет нас с собой наш не представившийся спаситель. Дети моментально сбиваются вокруг меня, и я их глажу, улыбаясь каждому и каждой. И хоть уверена я почему-то, что все плохое уже закончилось, но обнимаю их и успокаиваю, как тогда, в избушке. Теперь они не только мои интонации слышат, но и слова понимают, улыбаться начиная. Каждому приятно быть самым-самым, вот и они радуются тому, что есть мама. А вот что с их родными, я пока не понимаю, но не зря же спаситель предлагает сначала их спать уложить? Вот и расспрошу. За дверью оказывается круглая такая комната, как половина шара, если изнутри смотреть, и стол круглый стоит с выемками, как будто это и есть тарелки. Я уже думаю о том, что из этих выемок неудобно будет есть, но спаситель откуда-то достает миски. Не очень обычные они на вид — как половина шара. Я вижу, что детям эти миски внове, но вот что это значит, пока не понимаю. — Ой, мне на кухню же надо! — подхватываюсь я, думая, что же быстро детям приготовить. — Еда приготовлена, — улыбается мне спаситель. — Чтобы не было резкого перехода, у вас каша будет, как принято на покинутой планете. Вот тут я уже очень удивляюсь — это какая такая каша, «как принято»? У нас много разных каш есть, что он в виду имеет? Ответ я, правда, получаю сразу же — откуда-то большая миска прилетает, полная чего-то коричневого. И вот это то ли варево, то ли еще что оказывается в мисках детей, ну а Аленушку мама покормит, конечно. Решив попробовать, я замираю на мгновение — она сладкая. И еще привкус у нее ароматный, полузнакомый, но вот определить я его не могу. Что-то подобное я… если не ела, то хотя бы точно нюхала. Деточкам такая каша точно понравится, тем более, она не обжигающе-горячая, а вполне комфортной температуры, поэтому, взяв Аленку прямо в люльке так, чтобы ей было удобно, начинаю кормить ее. Улыбается доченька, вкусно ей. Остальные дети уже привычные к тому, что я делаю, а ложки у них и у меня вполне обычные, поэтому проблемы нет. Вот спаситель чуть ли не с благоговением смотрит. Он, верно, помощь свою предложить хотел, но увидел, что я сама справляюсь, и замер просто. Дети мои любимые хихикают, на него глядючи, а я кормлю Аленушку да нахваливаю мою умницу. — Вот и поели, мои хорошие, — хвалю я детей, тянущихся ко мне через стол. Вспомнив, что люлька Аленушки может летать, я спешу к детям, чтобы обнять и рассказать, какие они у меня прекрасные, просто самые лучшие на свете. И они счастливо улыбаются. Сейчас мы пойдем укладываться отдыхать, как и сказал наш спаситель. Мне очень любопытно, что это за кровати такие, которые сами лечить могут, поэтому я поднимаю на него взгляд, желая уже спросить, но он кивает, жестом направляя нас обратно. Я уже спокойно вхожу в недавно покинутую комнату, но тут вижу — кровати изменились. Теперь это больше ванны, только не тяжелые чугунные, а какие-то полупрозрачные. В этом спят?