Белая ворона

***

После пар школа быстро опустела. Звук шагов стих, остался лишь гул люминесцентных ламп да далёкий стук уборщицы где-то в коридоре. Ло сидел за своей партой у окна, неподвижный, как часть пейзажа. Он ждал Дилана, у которого была доп. практика. Минут на сорок. Он смотрел в стекло, на котором уже лежали осенние сумерки. Шаги, которые подошли сзади, были неодиночными, но идеально синхронными, чёткими. Ло не обернулся. Он знал эту походку. Холодок пробежал по спине, но он лишь сжал пальцы под партой. — А, кто у нас тут засиделся? — раздался голос Джона, ровный, беззлобный, даже слегка весёлый. Он обошёл парту и сел на соседнюю, спиной к окну, загородив свет. С ним были двое — не злые, не агрессивные. Просто статисты, фон. Их лица были пусты, они просто наблюдали. В руках у Джона была не просто тряпка. Это была тряпка для мытья полов в спортзале — серая, въевшаяся грязь смешалась с остатками какой-то липкой жидкости, волокна были жёсткими и колючими. Он взял её не как оружие, а как инструмент, словно собирался что-то почистить. — Ты такой пыльный, Лололошка, — произнёс Джон с лёгкой, деловой озабоченностью. — Надо протереть. И прежде чем Ло успел среагировать, Джон двинулся. Это не был резкий удар. Это было медленное, методичное, с отвратительным нажимом втирание. Он прижал тряпку ко лбу Ло и повёл вниз, по переносице, по щекам, вокруг рта. Пыль въедалась в поры, липкая горечь заполняла ноздри, жёсткая ткань скребла по коже. Ло зажмурился. Он не дёрнулся. Он застыл, как кролик перед удавом. Его разум отделился от тела, наблюдая со стороны: вот так вот сидишь, и тебя вытирают грязной тряпкой, как испачканную парту. А двое других просто смотрят. Их молчание было громче любого смеха. Джон работал тщательно, будто художник. Прошёл по шее, за уши. Всё тем же спокойным, почти медитативным тоном комментировал: — Вот здесь не отчищается… Ах, это твоя натуральная грязь? Интересно. Ло сглотнул ком горькой пыли. Слёзы выступили самотёком, смешиваясь с грязью, оставляя белые полосы на щеках. Прошло две, три минуты. Казалось, вечность. Джон наконец отстранился, критически оглядел свою работу. Лицо Ло было серым, исчерченным грязными разводами, в волосах торчали нитки из тряпки. Он был похож на пугало, на пародию на себя. — Улыбочку, Лололошка, — скомандовал Джон, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, игривая нотка. Он поднял телефон. Вспышка на секунду ослепила Ло. Щелчок затвора прозвучал как выстрел. — Отлично. Сувенир на память, — улыбнулся Джон, разглядывая снимок. — «До» и «После» уборки. Покажу потом, как надо следить за гигиеной. Он встал, кивнул своим теням, и они ушли тем же чётким строем, не оглядываясь. Их шаги затихли в коридоре. Ло сидел ещё минут пять, не двигаясь. Потом встал, и его тело двигалось механически. Он дошёл до туалета, зашёл в кабинку, но его вырвало. Сухо, болезненно. Потом он подошёл к раковине, включил ледяную воду и начал сдирать грязь с лица. Мыло пенилось серой пеной. Он тер кожу, пока она не стала красной и жгучей. Потом поднял глаза на зеркало. В отражении смотрел на него незнакомец. Распухшие, красные от трения глаза. Яркие, почти алые пятна на щеках на фоне сероватого тона. В волосах — остатки мусора. И самое главное — выражение. Это была не злость. Это было полное, тотальное уничтожение достоинства. Он видел в этом отражении то, чем его только что сделали — грязной, жалкой вещью, которую можно вытереть и сфотографировать для потехи. И тут его тело наконец догнало разум. Тихий всхлип вырвался из груди, потом ещё один. Потом слёзы хлынули рекой, горячие, неконтролируемые. Он схватился за край раковины, чтобы не упасть, и зарыдал — глухо, безнадёжно, в пустой каменный колодец туалета. Именно этот звук — не крик, а сдавленное, животное страдание — и услышал Дилан. Он замер у входа в туалет, потом резко рванул дверь. — Ло?! Он увидел его спину, трясущиеся плечи, грязную воду в раковине и серые разводы на шее. Всё сложилось в одну ужасную картину мгновенно. Дилан подошёл. Не бежал. Подошёл медленно, будто боялся спугнуть раненого зверя. Положил руку ему на спину. Ло вздрогнул всем телом. — Чел… — голос Дилана был хриплым от сдерживаемой ярости. — Он опять? Это он? Ло не ответил. Он просто медленно, как в тяжёлом сне, развернулся и упал лицом в плечо Дилана, вцепившись пальцами в его куртку. Рыдания стали громче, теперь они были не одни, их принимали, и от этого было ещё больнее и стыднее. Дилан не говорил «всё нормально» или «забей». Он знал, что это ложь. Он стоял, чувствуя, как его куртка промокает от слёз и грязной воды, а внутри него самого ковалась стальная, бескомпромиссная ненависть. Он смотрел на их отражение в зеркале: его собственное лицо, искажённое холодной яростью, и прижавшуюся к нему сломленную, испачканную фигуру Ло. Он поклялся себе в тот момент, что Джон пожалеет об этой фотографии. Пожалеет так, что будет молиться, чтобы его просто побили, как в обычной драке. Потому что Дилан придумает для него что-то другое. Что-то, от чего не отмоешься. А пока он просто держал Ло, гладил его по грязным волосам и тихо повторял одно-единственное, но самое важное слово: — Я здесь. Я здесь. Я здесь.