Тайная мечта о шоколаде

Комната тонула в предвечерних сумерках, окрашенных в цвет старого чая. Пылинки лениво кружили в луче света, пробивавшемся сквозь полуспущенную жалюзи, и медленно опускались на разбросанные по полу скетчбуки, чашки и футболки. В центре этого творческого хаоса, на подушке, утопая в складках простыни, лежала Мира. Она не просто лежала — она застыла, словно её собственное тело стало ей неподвластно. В вытянутой над лицом руке, между пальцев с чуть запачканными графитом ногтями, зажат был не просто клочок бумаги. Это был Сизифов камень, который она, наконец, закатила на вершину. Золотой билет. Бумажка была прохладной и непривычно плотной на ощупь. Она перелилась в косом свете, и Мира в сотый раз про себя, беззвучно, прочла уже выученные наизусть слова. «Мистер Вилли Вонка рад пригласить вас…» Глупо. Абсолютно сюрреалистично. Она, Мира, двадцатилетняя бунтарка, вечный троечник из колледжа туризма, рисующая в блокнотике вместо того, чтобы учить матчасть, — она заполучила пропуск в самое сердце кондитерской мечты, в которую её когда-то не пустили. — Да ты вообще с ума сошла, — голос из динамика телефона, прижатого к щеке другой рукой, был резким, но с неизменной ноткой азарта. — Во второй раз! Это же надо было так упереться, блин. Юна. Её голос, даже через тысячи километров и плохое соединение, был как глоток крепкого кофе — бодрящий и слегка обжигающий. Мира наконец перевела взгляд с билета на потолок, где прилепилась давно забытая светящаяся звездочка из детства. — Ну, наследник-то наследником, — проговорила Мира, и её голос прозвучал хрипловато от долгого молчания. — Но правила конкурса не меняли. «Пять золотых билетов — пять счастливчиков». Значит, шанс был. И вот он. Она помахала билетом перед собой, хотя подруга этого видеть не могла. — Шанс увидеть, как делают эти гребаные кексы с взрывной карамелью, — продолжила она, и в голосе зазвучала та самая хитринка, которую Юна знала слишком хорошо. — Или реку из шоколада. Я, может, и на кондитера не выучилась, но нарисовать-то всё это могу. Представляешь серию скетчей? «Запретная фабрика Вонки». Хиты продаж. — Ты хочешь сказать, «утечка информации», — парировала Юна, и Мира ясно представила её ухмылку. — Слушай, а этот Вонка… Ты вообще думала, как он выглядит? Год прошел с той истории с мальчишкой-наследником. Говорят, он вообще редко появляется. Может, он там, типа, скуф полный. В бархатном пиджаке из семидесятых и в парике. Живет в шоколадном замке, как Голлум в пещере. Мира задумалась. Честно? Нет. Она так была занята идеей места — гигантской, дышащей сахарной пылью и тайной механической лаборатории, — что человек, стоящий за этим, оставался для нее абстракцией, брендом, логотипом в виде стилизованной «W». Карикатурным чудаком из газетных заметок. — Пофиг, как он выглядит, — отмахнулась она, но семя сомнения было брошено. — Я не на свидание иду. Я на экскурсию. В самое эпичное место на планете, куда меня хотели не пустить. Дважды. Она замолчала, вспоминая тот первый конкурс, свою детскую, такую наивную веру. Она тогда еще жила с родителями, рисовала тортики на полях учебников и мечтала. А потом — провал. Горький, как стопроцентный какао. И осуждение. От родителей: «Ну ясно, фантазерка, надо было на что-то практичное идти». От подруг потом, уже здесь: «Зачем тебе? У него теперь наследник есть, он все закрутит, фабрика будет как Disneyland, билеты по сто тыщ». Они не понимали. Это было не про сладости. Это было про принцип. Про то, чтобы доказать себе, что дверь, захлопнувшуюся перед носом, можно отпилить. — Юн… А если… — Мира села на кровать, и пружины жалобно скрипнули. Голос её стал тише, заговорщицким. — А если я пронесу очки? С камерой. Маленькой-маленькой. В оправе. И засниму всё. На том конце провода повисла тишина, а затем раздался смех — не осуждающий, а восхищенный. — О да! Вот это поворот! Настоящий промышленный шпионаж в стиле «Миссия невыполнима»! — захихикала Юна. — Только, чур, если попадёшься и тебя посадят в варочный котёл или отправят в цех по производству депрессии, я прилетать не буду. У меня тут свои кастинги. Один продюсер смотрел сегодня… в общем, не важно. Но идея — огонь. Она сделала паузу, и её голос стал серьезнее, почти сестринским. — Только, Мир, реально — будь осторожнее. Этот тип, Вонка, он же ебанутый, по всем слухам. Гениальный, но ебанутый. Кто знает, какие у него там механизмы безопасности. Может, у него шоколадные минотавры по коридорам бегают. Или стены жрут любую электронику. Не спались. Мира слушала, и её охватило странное, двойственное чувство. Адреналин авантюры будоражил кровь. Представить только — тайные съемки на фабрике Вонки! Её внутренняя бунтарка и хитрюга ликовали. Но где-то в глубине, под грудью, которую она автоматически обхватила свободной рукой, поселился холодный, плотный комок. Страх. Не перед минотаврами, а перед провалом. Перед позором. Её выведут под белы рученьки на глазах у других счастливчиков, отнимут билет, а потом… а потом что? Она представила скучное лицо куратора из колледжа, разочарованные (но в глубине довольные) голоса родителей: «Мы же говорили». Она снова упала на спину, закрыла глаза. Билет, зажатый в ладони, впился уголком в кожу. — Блин, Юн… Я не знаю, — прошептала она. — Я в смятении, боже. С одной стороны — шанс века. С другой — полная неизвестность и возможность облажаться так, что потом сто лет в аду на котлах с кипящим кремом работать. Она лежала, и сумерки в комнате сгущались, превращаясь в полноценные поцелуйные. Луч света на полу погас. Остался только слабый экран телефона и тусклое золото в её руке. Завтра. Завтра она переступит порог. С камерой или без? Смотрителем правил или нарушителем? Пока она не знала. Знало только одно: эта тихая, запыленная комната в съемной квартире, этот мирок рисованных грез и мелких бунтов — уже остался позади. Впереди был запах шоколада, туман тайны и призрачная фигура в бархатном пиджаке. — Ладно, — сказала она в телефон, уже более твердо. — Надо выглядеть… не вызывающе. Как серая мышка. Как послушная девочка, которая просто очень любит ириски. — Удачи, серая мышка, — усмехнулась Юна. — Не обожрись там. Связь прервалась. Мира лежала в темноте, сжимая в одной руке телефон, в другой — пропуск в другую жизнь. Смятение в её груди медленно начало кристаллизоваться в решимость. Осторожную, выверенную, но решимость..