WILDER

Олли

Я смотрю, как Итан выходит из комнаты за аптечкой, и под флисовой рубашкой на его мощной спине перекатываются мышцы. Веки предательски норовят опуститься: тёплый жар пылающего в камине огня и общее тепло в хижине почти убаюкивают меня. Но я тру глаза, отгоняя усталость, потому что не хочу засыпать. Потому что Итан сейчас принесёт аптечку, чтобы заняться моими порезами и ссадинами. Никто никогда не занимался моими порезами и ссадинами. Я зарываюсь носом в толстый, мягкий материал его худи, позволяя его спокойному запаху заполнить лёгкие — как хвойные деревья, окружающие эту хижину. Я не вижу ничего за пределами гостиной, но не могу удержаться от того, чтобы рассмотреть большую комнату, в которой нахожусь. Здесь почти везде дерево — на полу, на высоком треугольном потолке, в различных мелких деталях вокруг. Огромное окно за моей спиной открывает вид на темнеющее небо, а отблески огня освещают телевизор у камина, тёмный ковёр на полу перед ним и скромный обеденный стол в дальнем углу. В прихожей вперемешку валяются туфли и ботинки, на столе хаотично стоят пустые кружки, лежат книги и ноутбук, а на спинки трёх из четырёх стульев наброшены толстые куртки. Здесь чувствуется дом, в котором по-настоящему живут, — и от этой мысли уголки моих губ сами собой поднимаются. Звук шагов заставляет меня разжать пальцы, до этого мёртвой хваткой сжимавшие худи, и я торопливо разглаживаю ткань, чувствуя, как щеки теплеют, когда Итан возвращается и снова оказывается рядом. Он такой высокий. Мне кажется, если мы встанем рядом, я едва дотянусь ему до подбородка, а его присутствие и так кажется огромным, даже когда он просто сидит на диване. Огромным, но не пугающим. Как странно. Подушка снова пружинит, когда он опускается рядом и начинает раскладывать всё, что ему понадобится. Он бросает на меня тёплый взгляд и усмехается, когда ловит мой завороженный на своих руках. Это первое, что я в нём заметил. Какими добрыми кажутся его улыбка и темные карие глаза. Он работает молча, бережно берёт мою руку своей шершавой ладонью, протирает порезы тёплым, влажным полотенцем, затем обрабатывает антисептиком и заклеивает чистыми пластырями. Его движения уверенные, отточенные, и, хотя ладони такие большие, прикосновения почти невесомые, он аккуратен настолько, что я чувствую лишь лёгкое жжение. Когда очередь доходит до царапин снаружи моей щиколотки, я кладу стопу ему на бедро — по коже пробегает мелкая дрожь, когда его тёплая рука касается чувствительного участка. Теперь я не могу отвести взгляд от его профиля, пока он сосредоточенно занят делом. Его взъерошенные каштановые волосы уже почти высохли после дождя, густые пряди торчат в разные стороны; на щеках и по линии челюсти темнеет щетина — на вид такая жёсткая, что, проведи я по ней пальцами, наверняка укололся бы. Мой взгляд скользит ниже — по шее, широким плечам, по сильным рукам, которые подхватили меня и держали крепко и надёжно. Так надёжно. До сих пор не верится, что он меня нашёл. Горло сжимается, сердце начинает гулко стучать в ушах, когда в голове снова и снова прокручиваются события последних дней и месяцев, тяжесть на груди становится почти невыносимой, словно вот-вот раздавит меня. И, возможно, так бы и случилось, если бы не его мягкое прикосновение к моей ноге, успокаивающее тревогу внутри и остаточную дрожь в теле, напоминающие, где я сейчас. В тёплой хижине Итана. Не под безжалостным ливнем, где ледяные капли били по коже, как острые иглы, и вой ветра отдавался в ушах чужими криками. Не скованный парализующим ужасом, из-за которого я не мог двинуться с места. Не потерянный в одиночестве, где я был уверен, что меня никто никогда не найдёт. Я думал, что умру. Нет. Я был уверен, что умру. В бегах, застряв где-то посреди леса, пока дождь и холод не станут для меня невыносимы. Но он меня нашёл. Этот добрый незнакомец, который сделал для меня всё, что мог. Я должен бы бояться быть с ним наедине вот так, но во мне нет ни крупицы этого чувства. Я не понимаю этого, но единственное, о чём могу думать, — это то, что этот большой мужчина с добрыми глазами нашёл меня и привёз в свой дом, а я никогда в жизни не чувствовал себя настолько тепло. Я так давно не чувствовал тепла. Я вообще не уверен, что когда-либо по-настоящему его чувствовал. Я с трудом сглатываю ком в горле. И именно поэтому я не могу здесь оставаться. Я должен уехать отсюда как можно скорее, как только смогу, потому что не могу так поступить с ним. То, что мне кажется, будто здесь я в безопасности, ещё не значит, что я имею право здесь оставаться. Но как же не хочется уезжать. Как же хочется побыть в этом тепле и безопасности ещё хоть чуть-чуть. Веки тяжелеют от мягкого тепла гостиной, а его аккуратные, заботливые прикосновения к больной щиколотке так расслабляют, что я вполне мог бы уснуть. И на мгновение позволяю голове откинуться на мягкую спинку дивана. Может, я мог бы остаться хотя бы на эту ночь. Одна ночь не причинит вреда, правда? Никто не найдет меня здесь, у меня ещё есть время. Снаружи ветер воет почти бешено, небо уже совсем чёрное. Да, останусь здесь на ночь и уеду завтра, думаю я, закрывая глаза и тихо выдыхая.

Итан

Погода, кажется, становится хуже с каждым часом: до ушей доносится рев бури, но уже как будто издалека, а я заканчиваю перебинтовывать щиколотку Оливера. К счастью, я заранее собирался переждать здесь ближайшие пару недель, так что с едой и припасами проблем не будет, даже с учётом незапланированного гостя. Я поворачиваюсь, чтобы сказать ему, что всё готово, но слова так и не слетают с губ, когда вижу его — уже крепко спящего, с мирным, расслабленным лицом. Он выглядит таким молодым, ему вряд ли больше двадцати с небольшим, во сне выражение у него спокойное, свободное от любых тревог. Мне нужно будет рассказать ему о сильнейшем снегопаде, который вот-вот накроет нас, чтобы он понимал, что не сможет уехать какое-то время. Скажу ему завтра, думаю я, наблюдая за его ровным, глубоким дыханием. А сейчас, наверное, стоит позаботиться о том, чтобы он спал по-настоящему удобно. Сегодняшний день наверняка измотал его. Мне хватает двух секунд внутренних колебаний — оставить ли его спать здесь, на диване, или переложить в свою кровать — прежде чем аккуратно снимаю его ногу со своего колена, поднимаюсь и наклоняюсь, чтобы взять его на руки и отнести в спальню. Я стараюсь тревожить его как можно меньше, и, к счастью, кроме лёгкого движения, когда я устраиваю его у себя на руках, он так и не просыпается. Он только прижимается ближе, его голова удобно устраивается у меня на сгибе шеи. Его мягкое, тёплое дыхание касается моей кожи, пока несу его в спальню, и я на мгновение закрываю глаза, когда по всему телу пробегает рой мурашек. Чёрт… это уже никуда не годится. Мне тридцать шесть, ради всего святого. С какого перепугу меня пробирает до мурашек только от того, что красивый парень дышит на меня? Добравшись до кровати, наклоняюсь, позволяя ему перекатиться с моих рук на бок. Пока я натягивал на него толстое одеяло, он уже уткнулся лицом в мою подушку, а с приоткрытых губ сорвался довольный вздох. И это зрелище приковывает меня к месту: ощущение правильности происходящего тяжёлым и одновременно невесомым грузом оседает в груди. Это чувство не отпускает меня, даже когда позже валюсь на диван, и усталость, наконец, одолевает меня.