𝔗𝔥𝔬𝔯𝔫𝔰 𝔲𝔫𝔡𝔢𝔯 𝔰𝔦𝔩𝔨

В то же время Эзра томился в своем доме, скованный тьмой и внутренними противоречиями. Он выглядел как монстр из средневековой легенды — тварь, что живет в огромном особняке, обнесенном забором, и питается незадачливыми путниками, которым не повезло наткнуться на поросший травой замок в поисках ночлега. Щетина отросла так сильно, что неприятно колола кожу, под глазами пролегли два бездонных озера, волосы скатались в неаккуратный хвост. Рубашка, распахнутая на груди, пропахла табаком и мУкой, но мистеру Андерсону не было до этого никакого дела. У него будто кончились силы жить, как завод у механической игрушки, внезапно замершей посреди комнаты. Эзра уже не помнил, когда он в последний раз спал или ел, питаясь лишь самоуничижением и виски. Он будто вернулся в прошлое, поглощенный страданиями, которые преследовали его всю сознательную жизнь. Ту, где было место лишь розгам, рассекающим кожу на спине, долгим пыткам на коленях перед алтарем и бесконечной боли, от которой можно спрятаться лишь в материнском гробу. Еще тогда, в детстве, Эзра поверил — он этого заслуживает. Он — ошибка, грех, призванный очернить жизнь комиссара полиции, окруженного почти божественным ореолом. Мужчина усмехнулся, потянувшись за стаканом — интересно, что бы сказали все эти праведники, когда узнали, с каким упоением сэр Андерсон порол своего маленького сына за малейшую провинность. Наверное, тогда бы они не рыдали на похоронах, причитая «какой человек покинул нашу бренную землю». Эзра думал, что смерть отца принесет ему покой. Но вот мучитель уже гниет в земле, легче не стало ни на йоту. Эзра будто до сих пор ощущал кандалы, стягивающие запястья до крови, чувствовал на себе презрительный взгляд сэра Андерсона, сплевывающего: «Ты — выродок, но я научу тебя быть послушным». Боль, которую отец поселил внутри Эзры, не умерла. Она — как яд, впитавшийся в кровь, продолжала говорить в нём чужим голосом, рваться наружу в моменты слабости, смотреть на него из зеркала — с тем же презрением. Ты никому ты не нужен. Ты — ошибка. Ты жив только потому, что я позволил. Эзра знал, что ненавидит себя не меньше, чем ненавидел отца. Что научился быть сам себе палачом. Что даже теперь, когда всё кончено, он чувствует не освобождение, а пустоту. Потому что ненависть заперта внутри и бесконечно нашептывает тоненьким голоском, что младший Андерсон не заслуживает счастья. Лишь однажды жизнь перестала быть замкнутым кругом боли. Когда появилась она. Агата Харрингтон, юная леди, что врезалась в него на очередном балу, устроенном отцом. В первую минуту Эзре захотелось прикрыть глаза — такой светлой она была. Улыбка Агаты сияла так ярко, что он остановился как вкопанный, очарованный, пораженный, пригвожденный к месту. Эзре казалось, что он умер и по нелепой ошибке попал в рай, и ангел тянул к нему руки, еще не разобравшись, что мужчина — комок пороков, который заслуживает не прощения, а огненного пекла. Вмиг стало хорошо и спокойно, ненавистный голос внутри притих, будто и сам сраженный светом леди Харрингтон. Потом пара танцевала, перебрасываясь язвительными репликами, мужчина обвивал ее талию и чувствовал бьющееся в груди сердце, что ускоряло шаг каждый раз, когда Агата возвращалась в его объятия. Еще недавно Андерсон думал, что окаменел, застыл, смирился, но вот, пожалуйста, улыбается как кисейная барышня, заприметившая родовитого джентльмена, тянется, принюхивается, как дикий зверь, учуявший аппетитную добычу. Он никогда не встречал таких женщин и еще ни разу за двадцать восемь лет не терял голову. Но, видимо, и на этот камень нашлась своя коса. Мужчина не знал, что это — влечение, похоть, зависть или просто голод истосковавшегося по жизни. Но Агата застряла в его сердце, как заноза под кожей. Каждое её слово резонировало, как колокол в пустом храме, каждое ее движение отзывалось дрожью в теле, каждый ее поступок заставлял сиять от гордости. Умная, дерзкая и при этом невинная. И как перед такой устоять? Эзра все ждал, когда она сбежит, испуганная тьмой, спрячется за спиной Александра, принца на белом коне, и больше не подаст своей руки. Но Агата с маниакальным упорством вставала на его пути, заставая Эзру, что знал о жизни все, врасплох. Она то набрасывалась на него с поцелуями, позволяя трогать, сжимать, владеть, то трогательно просила о помощи, смущаясь, как невинная дева. Агата отличалась от всех леди в обществе, омерзительных Эзре, что упаковывают скользкие душонки в красивые наряды, со скукой рассуждают о погоде и чтут правила приличия. Она не боялась чудовища. И Эзра пал ее жертвой. Он понял, что влюблен, когда Агата улыбнулась, а у него перехватило дыхание, словно леди выбила из джентльмена весь дух одним робким движением. Не поверил. Посмеялся. Попытался забыться в чужих объятиях. И только заходящееся в истерике сердце заставило Эзру поверить: это оно. С Агатой Андерсон впервые узнал, какого это — дрожать в ожидании новой встречи, тосковать и желать защитить возлюбленную любой ценой. Он постоянно оказывался неподалеку, хоть и убеждал себя — это случайность, здравый смысл, расчет. В присутствии Агаты Эзра чувствовал что-то незнакомое, странное, тянущее в груди: будто тепло, спокойствие и боль одновременно. Девушка была опасной. Для Эзры — потому, что проснувшиеся чувства делали его уязвимым, и для самой себя — потому, что он ее не заслуживал. Андерсон изо всех сил старался держаться подальше. Уговаривал себя, что это просто увлечение. Стоит только переключиться — и всё пройдет. Но чем дальше он отступал, тем сильнее тянуло. Эзра надеялся, что предмет его мечтаний отстранится первой, охладеет, отвернется. Но драгоценная Агата Харрингтон явно возжелала его смерти, потому что с ослиным упрямством приближалась, прорывалась через выстраиваемую годами оборону и добровольно шла в лапы к зверю. Она не пугалась, не кричала, не убегала прочь. Она позволяла — касаться, утягивать в свои дебри, испытывать, подначивать, нарушать правила приличия, целовать… Агата позволяла ему все. И это пугало Эзру до чертиков. В ту самую ночь, в лесном домике, Андерсон понял — его конец близок. Он больше не принадлежит себе. Больше не может держаться на расстоянии, даже если закует себя в цепи — вырвется, сбежит, влекомый ее светом, идущий за ее голосом, словно овца на убой. Не может быть один, ведь все его естество, вся его душа, если таковая вообще имеется, тянется к мисс Харрингтон, его единственной, его одержимости и сумасшествию, его самой заветной мечте и отчаянной надежде. Мужчина знал, что чувство, опутавшее сердце колючим плющом и с каждым днем усиливающее хватку, взаимно. Он видел это в опаленных румянцем щеках, налитых волнением губах, лучащихся надеждой глазах. Надо бы отплясывать чечетку — дьявол таки покорил лесную нимфу. Но Эзра Андерсон знал кое-что еще. Что ему нельзя. Чудовище вроде него не заслуживает любви. Эзра Андерсон, сын ныне покойного комиссара полиции, достоин лишь прозябать во тьме. Не ему держать Агату за руку на очередной прогулке, не ему слышать её смех и видеть растягивающиеся в улыбке губы, не ему прижимать девушку к себе под осуждающие шепотки. Эзра еще в детстве выучил главный жизненный урок: его участь — страдание. Он должен мучиться и истекать кровью, разбитый, оставленный, никому не нужный, пока смерть не сжалится и не прервет свое суровое испытание. И он будет смотреть, как дорогая леди Харрингтон танцует на балах и принимает чужие ухаживания, видеть, как она стоит у алтаря и дает клятву другому, знать, что она счастлива не с ним. Знать и умирать от боли с израненным сердцем в руке. Ведь любовь — единственное, что Эзра Андерсон не может себе позволить. Так иронично, что именно ее он отчаянно жаждет. Эзра встал и снова наполнил бокал до краев, залпом опрокидывая обжигающую жидкость, будто та могла разогнать непроглядную мглу, в которой тот увяз по макушку. Он рывком расстегнул рубашку и сорвал ее с себя, наслаждаясь облизнувшей лопатки прохладой. Жаль, что нельзя так же содрать с себя кожу чудовища, что дана ему по праву рождения, и стать другим человеком. Кем-то, кто ее достоин. Боги, как же Эзра хотел быть достойным ее! Агата… Такая невинная, смелая, готовая прыгнуть в огонь ради других и опалить свои крылья. Она так отличалась от Эзры, что видел в каждом ту же червоточину, что расползалась и в нем. Он не верил льстивым речам, дружеским обещаниям, брачным клятвам и отцовским наветам. Он не верил никому — даже самому себе, ведь знал, на что способен зверь, только дай ему верную мотивацию. Но с ней Эзре хотелось верить. Верить, что Господь закрыл глаза на его презрение к церкви. Что он был великодушен и даровал Эзре шанс на счастье. Что красавица спасет чудовище одним-единственным поцелуем любви. Как жаль, что даже стоять рядом с Агатой Андерсону запрещено Библией. Эзра мог бы наплевать на правила: его не остановили бы ни общество, ни конкуренты, ни герцог, ни даже сама смерть. Он сделал бы что угодно, чтобы заполучить желаемое. Мог бы украсть любимую, запереть ее в своем доме и не встретить сопротивления, мог бы овладевать ей каждую ночь, срываясь в бездну жаркого шепота и стиснутых в кровь губ. Но он не стал. Только Господь знает, чего ему это стоило. Эзра видел, как Агата смотрит на него, медленно пробираясь через кладбищенскую тьму. Сколько надежды было в ее глазах, что едва не кричали — я хочу быть твоей, дай руку и пообещай, что не отпустишь. Он видел, что в девушке горел огонь веры, и это выворачивало наизнанку, выламывало кости, разрывало грудную клетку, сжимая сердце в тисках. Эзра мог бы протянуть руку. Сделать шаг. Произнести всего три слова, что жгли язык уже много месяцев, что так хотелось выплюнуть в лесу или у постели умирающего отца. Но не сделал этого. Стоял, немой, словно отлитый из мрамора, наблюдая, как надежда гаснет в глазах Агаты, не оставляя ни одного уголька или крохотной искры. Смотрел, как разочарование заставляет ее выпрямиться, будто проглотить аршин, спрятать руки и спешно попрощаться. Мужчина хотел обмануть судьбу, закричать, побежать к замку и затащить девушку в свое логово, утопить в пламени своей страсти. Или умереть, провалиться сквозь землю и хоть на секунду перестать чувствовать боль, утаскивающую в свой мучительный плен. Но он стоял и лишь сверлил спину Агаты двумя зелеными омутами, понимая, что жизнь закончилась. Агата больше и не посмотрит в его сторону, не дастся, уползет в тень зализывать раны и никогда не поверит. Она — как раненый маленький крольчонок, что подошел слишком близко хищнику, в ответ истрепавшему нежную шерстку, дорого заплатит за свою доверчивость. Но Эзра примет это как должное и не будет роптать. Все правильно. Дьявол не станет парой крольчонку, едва выбравшемуся из маминой норки. Даже если очень этого хочет. Мистер Андерсон вздохнул, опрокидывая в глотку новую порцию яда. Он сделал верный выбор. Агата не заслужила быть растерзанной его страхами. Она слишком чиста, слишком наивна, слишком хороша. Она рождена для другой судьбы. Быть любящей женой, матерью, жить в богатстве и уважении, вписываться в общество, не влипая в скандальные истории. Андерсон хорошо знал, что сделает Агату несчастной, утопит в своей ненависти, испачкает, обожжет. Сейчас она готова броситься в огонь, думая, что сможет спасти еще одну заблудшую душу. Но нельзя залечить рану, которая всё ещё кровоточит. Нельзя спасти чудовище, которое не заслуживает быть спасённым. Эзра впервые в жизни поступил правильно. Но тогда почему ему так остро хотелось умереть?

***

Агата едва не поперхнулась чаем, не вовремя поднеся чашку к губам — она пролила янтарную жидкость на кремовое платье и тихо порадовалась, что напиток давно остыл, устав от невнимания драгоценной леди. Ей резко захотелось пить, есть, читать — что угодно, лишь бы не смотреть на Александра, стоявшего посреди гостиной в залитом водой плаще и упорно не сводящем с нее внимательного взгляда. — Понимаю, звучит неожиданно, — заговорил герцог, мягко проговаривая каждое слово, будто заранее хотел приглушить накал чувств, зная импульсивность подруги. — Но это единственное верное решение. Мне давно пора жениться, а ты — он снял шляпу и указал на Агату, будто она иначе не поняла бы, о ком речь — будешь идеальной супругой. Ты умная, воспитанная, красивая… — Александр замолк на мгновение, но быстро собрался и продолжил. Герцог говорил и говорил, уверял, что замужество — лучший вариант для леди Харрингтон, успевшей запятнать себя тайными отношениями с недостойным джентльменом, разумеется, из-за своей чрезмерной доверчивости. Он приводил разумные доводы, льстил и признавался, приоткрывая девушке окошко в собственную голову. Но осмыслить хоть слово из пафосной речи не получалось. Агата видела, как дождевые капли стекают на пол, как ненужная больше шляпа отлетает в соседнее кресло, как друг смотрит на нее теплым высокомерным взглядом, как и всегда в моменты гениальных озарений. Она все смотрела, но не никак могла понять — что герцог Кларенс черт возьми несет? Какое замужество? Неужели леди Харрингтон хотя бы словом или делом дала понять, что нуждается в спасении? Неужели она хотя бы намекнула на то, что жаждет однажды стать герцогиней Кларенс? Нет. Девушка резко поднялась из кресла, совершенно не грациозно, запутавшись в многочисленных юбках. Черт бы побрал эту современную моду, что не позволяет шагнуть свободно. Почему она не может носить брюки, подобно мужчинам? Им-то явно невдомек, сколько страданий может принести тугой корсет и пышный кринолин. Вскочив, Агата отошла к окну, пугаясь внезапной настойчивости и непонятной опрометчивости друга. Ещё пару дней назад Агата была уверена, что знает герцога… А теперь — смотрела на чужого мужчину в знакомом обличии. — Я понимаю, ты шокирована, но это лучший вариант для нас обоих, — продолжил Александр, но Агата больше не слушала. Внутри звучали злые и колкие слова зеленоглазого джентльмена, которые хотелось выплюнуть в лицо Александру, ранить его и сбежать от этой чудовищной неловкости. Эзра говорил в ней, нашептывал дерзости на ушко, уговаривал перечить, язвить и свирепствовать. Неужели драгоценный герцог решил, что гнусность поможет ему заполучить руку и сердце леди? Решил сыграть в благородство, притвориться героем, который поможет и спасет? Похвально, но глупо. Как жаль, что наш чудесный Александр не способен очаровать девушку, не прибегая к таким грязным приемам. В груди что-то болезненно сжалось — даже теперь, на расстоянии, Эзры не выходил у нее из головы, продолжал влиять, подчинять, окутывать мороком. Агата пыталась держаться: помнила, что должна быть вежливой, спокойной, не устраивать сцен в чужом доме, особенно если этот дом — герцога Кларенса. Но Эзра впился в ее вены ядом, заставляя молчать, отворачиваться и бежать прочь от ненужных признаний. Он превращал любое предложение от другого мужчины в ложь, бестактность, предательство, заставлял чувствовать изменщицей, даже не прикасаясь. — Спасибо, герцог Кларенс, — холодно бросила она, теребя рюшку на платье. Внутри Агаты разгоралась буря, под стать пейзажу за окном — серая, вязкая, упрямая, как ноябрьская слякоть. Она ненавидела этот высокомерный взгляд Александра, что так и кричал: я всё продумал, решил всё за нас обоих, просто доверься и будь благодарна за такую заботу. Неужели герцог и правда считает, что делает леди одолжение? Что её свободу можно купить свадебной церемонией, кольцом, титулом? Что он — великий спаситель для Агаты Харрингтон? Словно она — глупая девочка, что потерялась на балу и теперь её надо куда-то пристроить, спасти, защитить. Как же дорогой герцог ошибается. — Но мне не нужна ваша забота, — продолжила Агата сдержанно, словно пыталась удержать лошадь, так и порывавшуюся встать на дыбы. — Не припомню, что я хоть раз давала понять, что желаю вашего предложения. Но если так — простите, это приветливость играет со мной злую шутку, — закончила леди. Хотелось развернуться, ударить, убежать — лишь бы не слышать Александра, не видеть его искреннего, омерзительно доброго лица. Александр вскинул бровь: он был удивлен — как человек, что великодушно предложил приют бездомной кошке, и обнаружил, что та отказывается ластиться, шипит и царапается. В этом взгляде было всё: растерянность, легкое недоумение, боль, и всё же — привязанность. Александр не был плохим человеком. Он не хотел причинить подруге боль. Просто хотел помочь. Но внутри Агаты что-то сломалось. Она так долго соответствовала пуританским нравам современного общества: была милой, кроткой, приветливой, говорила только то, что от нее ждали, и замолкала, как только того требовал этикет. Она никогда не вступала в полемики, не была конфликтной — в общем, не делала ничего, что могло хоть как-то посрамить репутацию семью Харрингтон. Леди надевала пышные платья в нежных тонах, чтобы не слишком выделяться, завивала волосы, прятала их под шляпку и подкрашивала губы, хотя ей нравилось быть дикой валькирией — с распущенными волосами, расхристанной, в тонком платье без надоевшего корсета. Но рано или поздно истинная сущность леди взяла верх: ей надоело притворяться идеальной ради выгодного замужества, которое порадует только маменьку с папенькой, но никак не тронет сердце. Душа Агаты требовала свободы, которой она так долго лишала себя ради внешнего благополучия. Сердце стучало всё громче, заставляя бросить вызов обществу, которое диктовало правила и заставляло её корчиться в оборках из кружева и шелка. Лишь иногда она не чувствовала себя красивой куклой в золотой клетке. В объятиях Эзры Андерсона. С первого взгляда на него Агата поняла: Эзра совершенно не такой, как все остальные. Уверенность и дерзость выделяли его среди других джентльменов, чопорных и скучных. С той памятной встречи на балу Эзра делал то, на что не осмеливался никто до него: разговаривал с Агатой, как с равной. Не сюсюкал, ни обесценивал, не принижал. Он видел в Агате ту, кем она и была — сильную и смелую женщину, предприимчивую и увлеченную, ничем не уступающую мужчинам. Эзра не пытался потушить ее огонь: он им любовался. И это не могло не пленить девичье сердце. Каждую минуту, проведенную в компании Андерсона, Агата ощущала, как сладостно быть обладательницей своей судьбы, как приятно, когда мужчина не смотрит снисходительно, говоря о свадьбе и детях, а подкидывает дров в ее внутреннее пламя. С ним в мире, полном лицемерия, она пылала, готовая к новым свершениям, возможностям — к жизни, полной обжигающей страсти. Присутствие Эзры, его дерзости и издевки взращивали и без того острое желание быть собой, выбраться из золотой клетки и пойти навстречу собственному предназначению наперекор всему миру. Агата вспоминала день, когда их взгляды впервые встретились — тогда Эзра шутливо предложил поучаствовать в спектакле и и принялся испытывать ее на прочность. Сначала леди смущалась, не веря, что может стоять так близко к мужчине и играть в только им двоим понятную игру. Но потом поддалась искушению — и почувствовала себя настолько счастливой, как никогда раньше. Будто выпустила на волю внутреннего зверя, годами томившегося взаперти, чтобы он наконец-то смог поохотиться и размять лапы. А потом Агата поцеловала мистера Андерсона — дерзко, напористо, не пылая от чувств, а чтобы ускользнуть, запутать след, утаить кражу, скрыть дрожь в пальцах. В этом поцелуе не было нежности — только вызов, беспощадное вторжение, удар хлыста. И Эзра сразу ответил — будто только и ждал этого момента, почти вминая ее в себя, судорожно ощупывая платье и забывая о деле в плену чужих губ. Его пальцы скользнули по изгибам — и Агата задохнулась. Не от страха: от дикого, почти животного ощущения себя желанной — не вопреки своему уму, дерзости, характеру, а именно из-за них. Эзра трепетал от её силы. Он хотел не девочку, а женщину, которая может сровнять пуританский Лондон с землёй. И Агате это нравилось. Леди целовала его и понимала, что так себя ведут только порочные и падшие, понимала, что знает мистера Андерсона меньше суток, и он явно замешан в их деле, но не могла оторваться. Она лишь прикрывала глаза, чувствуя, как мужчина врывается в ее рот языком и трогает кожу под тонкой тканью вечернего туалета. Казалось, она была готова отдаться дьяволу прямо тут, на рабочем столе его отца, в разгар бала, перед распахнутыми окнами. Кричать, гореть, подчиняться, отдавать всю себя без остатка и брать не меньше. В этот момент — на грани между проступком и грехопадением — она чувствовала себя собой. Не скромницей, будущей женой, предметом восхищения и чьей-то гордостью. А собой: дикой, умной, дерзкой. Эзра был глотком свежего воздуха в душной комнате. Впервые Агата не чувствовала себя глупой девчонкой, которая хоть и отличается от большинства леди, но все равно нуждается в защитнике и спасителе. Мужчины не желали понять, что Агата — личность, у которой есть интересы помимо поисков мужа и рождения детей, крутили пальцем у виска, когда она говорила о детективном агентстве и посмеивались, надеясь что «окстится и перебесится». Агату тошнило от снисходительных взглядов и шепотков, ведь больше всего на свете она хотела быть не хуже мужчин, которым можно все. Этого ей не позволял никто. Кроме Эзры. В голове всплыло непрошеное воспоминание: — За четыре месяца я отследила много ниточек, ведущих в банк Дамбелла. Есть предположение, что именно через него проходят финансовые операции, связанные с гейшами. И втянут не только владелец, но и целый список адвокатов… Даже крупный судья… Губы Эзры медленно расползлись в довольной, гордой улыбке. Агата увидела, как по телу Эзры словно пробежала короткая дрожь. Нахмурившись, окинула его быстрым взглядом и задержалась на пахе, заметив округлившуюся там выпуклость. — Эзра!... — Прости. Ничего не могу с собой поделать, когда ты такая умница. Это бесконечно сексуально. И так было всегда. Эзра восхищался каждым ее шагом. Не просто смотрел на неё — видел. Не отдельные черты, не внешность, не оболочку, а острый ум, неспокойную натуру, стремление к справедливости и полное равнодушие к титулам. Эзру возбуждало не только тело, но то, как она говорила, как думала, как спорила — с жаром, пылом, живой, неукротимой силой. Эзра чувствовал её суть — огненную, неудобную, настоящую. Ту, которую другие предпочитали не замечать. Эзре нравилась Агата Харрингтон. И она больше не хотела соглашаться на меньшее. Ей не нужен Александр, его притворная вежливость, его предложение, дурно пахнущее жалостью и желанием выглядеть благородным рыцарем. Не нужна его готовность прощать, оберегать, терпеть. Наверное, он никогда и не принимал Агату целиком — с её принципами, упрямством, взрывами, резкими словами и мечтой о собственном деле. Ему нравилась лишь оболочка — яркая, привлекательная, ненастоящая. А Эзра хотел ее душу. Вот и вся разница между ними. Один — вежливый, предсказуемый, безопасный. Другой — необузданный, сложный, как огонь, что одновременно греет и обжигает. Один мечтал укрыть её под стеклянным куполом — чтобы не ранила себя, не сбилась с пути, не испачкалась. Другой шептал на ухо: «Делай то, что считаешь нужным, я всегда буду рядом и подхвачу». Один видел в ней прекрасную фарфоровую куклу, которую хочется посадить на полку и показывать на светских раутах. Другой — партнёра и соратницу. Конечно, Эзра ничего не предлагал, и Агата зареклась думать о совместном будущем. Но он — единственный мужчина, что поселился в душе и никак не желал уходить. Он был как яд и лекарство одновременно. Как дурман, проникающий в кровь, боль, отзывающаяся в каждом вдохе, в каждой мысли, в каждом решении. Эзра не клялся в вечной любви, не бросался обещаниями, не строил воздушных замков — и в этом было что-то пугающе честное. Он просто оставался рядом. Невыносимо реальный, живой, до дрожи настоящий. Не герой романа, не мечта, не спаситель, а человек — сложный, раненый, опасный, резкий. В его насмешливом взгляде, привычке отводить глаза, когда разговор становится слишком личным, лёгком цинизме и внезапной, почти болезненной откровенности было то, чего Агата не находила ни в ком другом. Искренность. Агата видела его раны — в насмешке была боль, в молчании — обреченность. Но всё это почему-то не отталкивало, а притягивало сильнее любых обещаний. Он не собирался быть удобным. И именно это пленило Агату. С ним можно было быть собой — уязвимой, дерзкой, грубой, жаждущей. Он не вспыхивал, когда она злилась. Не хмурился, когда она говорила слишком громко. Расплывался в улыбке, когда она предлагала рискованную авантюру. Не защищал от реальности, а напротив, погружал в неё с головой, бросая вызов её внутренним страхам. И Агате впервые в жизни хотелось бежать — не от него, а к нему. Агата подняла взгляд. Александр всё ещё стоял перед ней — такой правильный, в своем неизменном костюме, с опущенными плечами, глазами, в которых блестело и разочарование, и надежда. — Александр… — её голос был тихим, но твёрдым. — Ты мой друг, и я очень благодарна тебе за заботу. Я знаю, ты желаешь мне добра. Хочешь уберечь, спасти, защитить. Она выдохнула, не отводя взгляда. — Но я не нуждаюсь в спасении. И вовсе не собираюсь стыдиться своих чувств. Да, я поступила глупо, неосторожно и бог весть еще как. Но это был мой выбор, — Агата сглотнула, сдерживая крик, — и я готова ответить за него. Господь видит: я ни на секунду о нем не пожалела. Это была чистая правда. Александр выдохнул, смиряясь — он знал, что если Агата что-то решила, то ее с намеченного пути даже тараном не сдвинуть. — Я тебя понял. Надеюсь, Господь знал, что делал, посылая тебе самого дрянного мужчину Англии — да нет, всего королевства. Надеюсь, тебе не придется горько плакать, жалея о поспешных решениях. А теперь прошу меня извинить, — он развернулся и торопливо вышел из комнаты, желая поскорее скрыться от нарастающей неловкости. Александр был уверен, что сделал все, чтобы уберечь Агату, предостеречь от рокового шага. Но леди не желает быть спасенной. Мерзавец должен гордиться собой, — зло бросил герцог, поднимаясь по лестнице, — ему удалось одурачить самую несговорчивую леди Англии. Тем временем в голове Агаты уже зрел план — дурацкий, рискованный, не лишенный шероховатостей, но такой необходимый. Она выдохнула и решила поставить свою жизнь на кон — снова. Ведь если она не попробует сейчас, то не сможет уже никогда. Не получится — остынет, смирится со своей участью и начнет принимать ухаживания молодых джентльменов на радость маменьке с папенькой. Но пока внутри теплится хотя бы крохотная надежда — она не простит себе, если не попытается. Остаток дня Агата занималась приготовлениями — принимала душистую ванну с лепестками роз, расчесывала влажные волосы, терпела, когда служанка завивала их и скрепляла многочисленными заколками. Казалось, что леди собирается на бой — даром что вместо меча и щита выбирает наряд с перчатками. Жизнь или смерть, — думала Агата, копаясь в пучине шелка и кружев. Ее грядущая дуэль другого выбора не предполагала. Но чем ближе время подбиралось к полуночи, тем меньше становилась ее решимость. Может, отказаться? Успокоиться? Ведь если план леди Харрингтон раскроется, ей грозит не просто общественное порицание, нет. Агату ждет забвение. На ней не женится ни один приличный джентльмен, а большинство семей закроет двери на свои балы. Да и мечта о детективном агентстве останется несбыточной — кто же станет связываться с отъявленной распутницей? Но Агата прогнала страх прочь, как делала всегда — неважно, страшась ли смерти, проваленного дела или солнечного удара. Как только стемнело, леди надела мужской костюм, который где-то умыкнул Шон, спрятала волосы под кепи и вылезла из окна, поджидая нанятый экипаж. Она понимала, что сошла с ума, что практически совершает социальный суицид, и ее жизнь рухнет, стоит только попасться кому-то на глаза. Понимала, но не могла иначе. Когда экипаж остановился у чужого особняка, Агата выбралась из душного нутра, любуясь горящими окнами. Убедив прислугу, что ее ожидают, леди вошла. Пару минут спустя на лестнице раздались размеренные тяжелые шаги, и Агата почувствовала, что ее сердце бьется в такт: шаг — стук, шаг — стук… Она вонзила ногти себе в ладонь, до крови, до резкой боли, лишь бы не упасть в обморок. Когда удивленный хозяин показался, Агата улыбнулась, собрав всю волю в кулак и протянула: — Здравствуй, Эзра.