Новогодние чудеса или же начало интрижек☆ﾟ⁠.⁠*⁠･⁠｡ﾟ

Часть 5: Солнечное затмение – Хосок и Хан Когда основная часть компании наконец разбрелась по квартирам и комнатам, в гостиной Намджуна остались только эхо смеха, разбросанные бокалы и тихая басовая линия из плейлиста Юнги, которая всё ещё глухо пульсировала из колонок. Намджун и Чан давно скрылись в своей спальне, шепотом договариваясь о "наконец-то тишине". Техён с Сынмином ушли час назад, Чонгук с Феликсом и Чимином исчезли в вихре энергии, Юнги, Чанбин и Минхо уехали к Юнги – и все знали, что там будет своя, отдельная буря. Джин, ворча на "этих детей, которые ничего не убирают", всё-таки ушёл спать, оставив посуду на утро. А Хосок и Хан... Они никак не могли угомониться. Хан Джисон, кажется, выпил чуть больше положенного – не до потери контроля, но ровно настолько, чтобы его и без того зашкаливающая энергия вырвалась наружу полностью. Он носился по гостиной, как белочка на кофеине: то прыгал вокруг импровизированной ёлки, которую Чонгук и Феликс всё-таки установили, то пытался изобразить фристайл под тихий бит, то хватал Хосока за руки и тянул в "танцевальный баттл". Его щёки горели румянцем, глаза блестели, а обтягивающие чёрные джинсы и свободная футболка только подчёркивали каждое движение его гибкого тела. "Хён!" – Хан внезапно запрыгнул на спину Хосока, обхватывая его ногами за талию и руками за шею, как обезьянка. "Ты видел, как я уделал Чанбина в танце? Ты видел?! Скажи, что я лучший! Скажи, что мой флоу – огонь, а мои движения – чистый секс!" Хосок рассмеялся – тем самым солнечным, заразительным смехом, от которого у всех в группе всегда становилось теплее на душе. Его тело, натренированное годами безумных хореографий, даже не пошатнулось под весом младшего. Он легко удерживал Хана за бёдра, пальцы впивались в ткань джинсов ровно настолько, чтобы тот почувствовал силу. Но в глазах Хосока уже не было простого веселья – там разгоралось нечто более глубокое и тёмное. Весь вечер он наблюдал за Джисоном: как тот флиртует со всеми подряд – подмигивает Чимину, толкает бедром Феликса, шутит с Минхо. Как он смеётся, закидывая голову назад, обнажая шею. Как обтягивающие джинсы подчёркивают изгиб его бёдер, когда он прыгает вокруг ёлки, а футболка задирается, показывая полоску кожи на животе. "Ты лучший в том, чтобы создавать шум, квока," – ответил Хосок, его голос стал ниже, с хрипотцой. Он резко развернулся и прижал Хана к ближайшей стене, не давая ему соскользнуть вниз. Хан ойкнул от неожиданности, его ноги всё ещё обхватывали талию Хосока, а спина упёрлась в холодную поверхность. "Но ты слишком много болтаешь сегодня. Слишком много двигаешься. Слишком много... провоцируешь." Хан замер, его щёки мгновенно вспыхнули ярче. Он всегда был дерзким на словах – остроумный рэпер, мастер подколов, вечная "квока", которая не может усидеть на месте. Но когда Хосок включал своего "главного танцора" – того самого властного, сильного и абсолютно уверенного в себе Хоби, которого все видели на сцене, – Джисон превращался в податливый пластилин. Его дыхание сбилось, глаза расширились, и он попытался сохранить лицо: "А что, если я не хочу молчать? Ты же любишь мой голос, хён. Особенно когда я рэпую... или стону." Хосок наклонился к самому уху Хана, обжигая кожу горячим дыханием. Его губы едва коснулись мочки, вызывая мурашки по всему телу младшего. "Люблю," – прошептал он, и от этого тона у Хана подкосились ноги. "Но сейчас я хочу слышать из твоего рта совсем другие звуки. Не рэп, Джисон-а. А моё имя. Громко. Часто. Пока ты не забудешь, как говорить что-либо ещё." Хан сглотнул шумно , чувствуя, как колено Хосока бесцеремонно вжимается между его бёдер, раздвигая их и надавливая ровно туда, где уже начинало пульсировать. Весь его задор куда-то испарился, сменившись жгучим ожиданием. "Хён..." – выдохнул он жалобно, но Хосок не стал ждать ответа. Он подхватил Хана под ягодицы сильными руками – теми самыми, которые могли часами держать сложные позы на сцене, – и понёс в сторону гостевой спальни. Хан в панике, но с восторгом впивался пальцами в плечи старшего, его ноги обвили талию Хосока крепче, а губы нашли шею, оставляя лёгкие поцелуи. "Мы... здесь? А если Намджун-хён услышит?" "Пусть услышит," – усмехнулся Хосок, захлопывая дверь спальни ногой. Комната была тёмной, только свет гирлянд из гостиной пробивался через приоткрытую дверь, окрашивая всё в мягкие новогодние тона. Он бросил Хана на кровать – не грубо, но уверенно, – и навис сверху, прижимая своим телом. "Ты же хотел внимания весь вечер. Теперь получишь." Хосок был контрастом самому себе: днём – солнечный, позитивный Хоби, который заряжает всех энергией, а ночью – абсолютный доминант, профессионал во всём, включая близость. Его движения были чёткими, сильными, выверенными, как хореография. Он сорвал футболку с Хана одним движением, обнажая торс – гибкий, с рельефом от танцев. Хан извивался под ним, пытаясь сохранить остатки дерзости: "Хён, ты сегодня такой... агрессивный. Это из-за шампанского?" Но его голос дрожал, а руки уже тянулись к ремню Хосока. "Из-за тебя, неугомонный ты мой" – ответил Хосок, прижимая запястья Хана к подушке над головой одной рукой. Другой он расстегнул джинсы младшего, стягивая их вместе с бельём. Член Хана уже стоял, пульсируя от возбуждения, и Хосок обхватил его ладонью, двигая медленно, дразняще. Хан застонал, выгибаясь: "Хоби-хён... пожалуйста..." Его щёки горели до кончиков ушей, он кусал губы, пытаясь не комментировать, но не мог: "Ты... всегда такой... контролирующий?" Хосок только улыбнулся – той самой улыбкой, которая на сцене сводит с ума миллионы, но сейчас она была только для Хана. Он отпустил запястья, перевернул младшего на живот и потянул за бёдра вверх, заставляя встать на колени. "Ты же танцор, квока. Покажи, насколько ты гибкий." Хан, краснея ещё сильнее, послушно прогнулся, его тело – идеально тренированное – позволяло принимать любые позы. Хосок раздвинул его ноги шире, пальцы скользнули ниже, подготавливая – медленно, но уверенно, с лубрикантом, который он нашёл в тумбочке (Намджун всегда был готов ко всему). Когда Хосок вошёл – одним глубоким, точным движением, – Хан потерял дар речи. Он уткнулся лицом в подушку, стон вырвался приглушённым, но громким. "Хоби... боже..." Хосок не дал привыкнуть: его толчки были жёсткими, в такт той басовой линии, которая всё ещё глухо доносилась из гостиной – как будто он танцевал внутри Хана. Каждый толчок был выверенной, сильной, целящейся в простату, заставляя младшего дрожать и извиваться. Хан пытался комментировать – его природа "квоки" не сдавалась сразу: "Хён... медленнее... я... ах... не выдержу..." Но слова превращались в стоны, жалобные и сладкие. Он вцеплялся в простыни, тело выгибалось, пот покрывал кожу. Хосок наслаждался каждым звуком: "Вот так, малыш. Кричи моё имя, как я просил." Он ускорил темп, одна рука обхватила член Хана, двигая в ритме, другая – прижала его спину, заставляя прогнуться глубже. Кульминация настигла внезапно: Хан, окончательно потеряв контроль, выкрикнул "Хоби-хён!" громко, содрогаясь от оргазма – сперма брызнула на простыни, тело сжалось вокруг Хосока. Тот не остановился, входя ещё жёстче, до упора. "Тише, малыш," – прошептал он хрипло, наклоняясь и прикусывая ухо Хана. "Нас же все услышат. Ты же этого хотел? Чтобы все знали, чей ты сегодня? Мой. Только мой." Хан только и смог, что кивнуть, слёзы удовольствия на глазах, тело всё ещё дрожало в послевкусии. Хосок кончил с низким стоном, заполняя его полностью, его руки сжали бёдра так, что останутся синяки – метки на новогоднюю память. Они осели на кровать, Хосок обнял Хана сзади, целуя шею нежно – солнечный Хоби вернулся, но с той же силой. "С Новым годом, квока," – прошептал он. Хан, всё ещё задыхаясь, повернулся и поцеловал его: "И тебя, хён. Ты... Я тебя очень люблю." За окном снег падал, гирлянды мигали, а в гостевой спальне царило тепло – после бури страсти, в которой солнечный Хоби полностью "затмил" свою неугомонную квоку, приручив её на эту волшебную новогоднюю ночь.