Формы любви

      Быть смертной сложно. Забавное утверждение от сверхъестественного существа, которое всю свою сознательную жизнь смотрело на смертных с презрением. С насмешкой и высокомерием — слабые букашки, которые копошатся на своём Материальном плане и едва ли что-то из себя представляют. Но вот, Дезна наказала её, и Арушалай ступила на тернистый путь очищения. Такой сложный и тяжёлый — и смертные, проживающие свои жизни, больше не казались ей глупыми и слабыми.       Они радовались и печалились. Любили и ненавидели. Проживали такой широкий спектр эмоций. Совершали поступки. Справлялись со стыдом и виной, чтобы продолжать идти дальше и находить искупление. Теперь Арушалай на собственном опыте ощутила, как много душевных сил было нужно, чтобы преодолеть это испытание. И честно говоря, ей казалось, что она не справляется. Некогда высокомерная суккуба, которая смотрела на смертных как на грязь — и она чувствовала себя слабой, ничтожной и недостойной.       Визит к Дималхиону лишь подтвердил это. Во что превратился некогда прекрасный и добрый азата. Во что его превратила Арушалай, которая просто играла чужими жизнями, судьбами и чувствами. А теперь пожинала плоды — и погибала под невыносимым, мучительным давлением вины. Она не справится, она не заслужила света после всех своих грехов. Она должна терзаться раскаянием и не находить искупления. И уж точно она не заслуживала любви и принятия, особенно такого светлого существа как Эргрегори. Она погубит его и сломает ему жизнь так же, как Дималхиону.       Отчаяние и печаль заставляют прятаться от всех и ронять горькие слёзы стыда и тоски. Скорби по утраченному и недостижимому. У Эргрегори широкая душа и огромное сердце, он добрый и тёплый, и даже узнав, какое Арушалай на самом деле чудовище, он всё равно не отрёкся от неё, а продолжал поддерживать и убеждать, что она молодец. Что она изменилась. Что она сражает Бездну внутри себя, и он очень в неё верит. Но что делать, если она сама в себя не верит?..       Она вздохнула, обнаружив себя перед этой дверью. Сфорзац был на вылазке с разведчиками, так что Кассия должна была быть одна. Арушалай не знала, что должна была ей сказать, но почему-то ей показалось правильным прийти за советом именно к ней. В конце концов, она была аазимаркой и возлюбленной исчадия, сумевшей полюбить его в ответ. Почему она приняла его? Почему полюбила? Почему до сих пор продолжала любить его? Почему все эти годы разлуки верила, что он жив? Почему?..       В серебряных глазах аазимарки вспыхнули тёплые искры, и она улыбнулась с искренней приязнью. Мягко погладила Арушалай по руке, когда она опустила в стыде голову, озвучив то, что её терзало. Как можно было любить их, чудовищ, и верить в них? И как они сами могли находить пути очищения и избавления? — Поначалу мне было страшно, очень страшно, — мягкий голос Кассии прервал мимолётную паузу. — Я была очень юна, совсем одна, на рынке, где на меня смотрели как на кусок мяса. Сфорзац тоже таким был поначалу, хотя как будто бы в его глазах уже тогда было что-то... другое. Он купил меня и забрал к себе, и почти сразу сказал, что я не рабыня. Начал познавать меня, и я рискнула. Попыталась его понять. Ведь он всегда был в первую очередь личностью, понимаешь? Со своим характером, убеждениями, тем, что ему нравилось и нет, — её лицо посветлело, и она мягко улыбнулась, словно вспоминая что-то хорошее. — Каждый из нас может сам делать выбор — происхождение не определяющий фактор. Да, оно может накладывать своё влияние, но это не константа, которой необходимо следовать — и ты, и Сфорзац доказываете это так же, как светлые духи, по своим причинам обратившиеся ко злу. Поэтому наверно я и открылась Сфорзацу и поверила в него, поддержала на его пути, и он открыл мне своё сердце. В сущности своей оказался не плохим, достаточно волевым для того, чтобы бросить вызов собственной природе. Прошлые поступки, совершенное им зло, конечно, так и остались частью него, но не они в итоге определяют его как личность. Точно также и в твоём случае, вот, что я думаю, — Кассия снова тепло улыбнулась, продолжая держать Арушалай за руки, с гордостью и умилением наблюдая за её сосредоточенным лицом.       Слова смертной женщины немного пролили свет и успокоили бурю внутри. Она поверила в того, кого теперь называла своим мужем, потому что он доверился ей, но Арушалай до сих пор не понимала, как и почему это произошло. Ведь она помнила Сфорзаца, этого демоданда, с которым ей несколько раз доводилось пересекаться в «старой» жизни. Хитрый тактик и довольно наблюдательный разведчик, умеющий плести паутины заговоров. Несколько раз они даже дрались, но бои прекращались до того, как кто-то из них взял верх над другим. Сфорзац был опасным и сильным, и Арушалай, можно сказать, что уважала его.       Теперь — особенно, потому что даже почти два десятилетия плена не сломали его волю, и он упрямо сражался с собой, пытаясь очиститься и отринуть Бездну из самой своей сущности.       Немногословный и немного мрачный, конечно, Сфорзац, как и Арушалай, всё ещё вызывал подозрения у крестоносцев. Однако на их настороженные взгляды он отвечал лишь тяжёлыми мрачными взглядами. Был закалённым воякой, поэтому теперь очень помогал Эргрегори в военной ставке, и сам тоже периодически выходил на вылазки. Его уважал Грейбора, и даже враждебно настроенный Регилл не мог не признавать рациональность и практичность его предложений и решений.       Мрачный и пугающий демон, которого крестоносцы старались обходить десятой дорогой — но оттаивал рядом с худенькой хрупкой аазимарской женщиной. Любил её молча, но так сильно, пытается быть нежным и аккуратным, заботливым, но Арушалай замечала, какой он всё ещё очень неловкий, не знающий, что и как правильно делать. Он утратил так много времени и теперь пытался наверстать его, также неловко познавая и Эргрегори, кем был и чем жил его сын, с которым он познакомился только что. И при этом, как и Арушалай, по-прежнему мучился и боялся сорваться и причинить вред семье, увериться в том, что он действительно на самом деле чудовище, которому никогда не пройти путь избавления. Так, как же он с этим справлялся? — Я всё гадал, когда ты придёшь ко мне, — он хмыкнул спокойно, окинув Арушалай ленивым, но не враждебным взглядом. Вдвоём они уединились на башне крепостной стены, подальше от глаз и ушей смертных. — Я нуждаюсь в твоём совете, — Арушалай опустила глаза, чувствуя себя очень неловко и настороженно. Сфорзац по-прежнему пугал её, и инстинктивно она опасалась его. Но он был спокоен, задумчиво глядя куда-то вдаль. — Прошу тебя, расскажи мне, что с тобой случилось? Как ты встал на этот путь и почему? Что не дало тебе свернуть с него, пока ты был в плену? Меня наказала богиня, но что случилось с тобой? — Я сам толком не знаю, почему это произошло, — Сфорзац вздохнул тяжело, устало прикрыв веки. — Я просто в один из дней случайно увидел юную аазимарскую пленницу. И что-то во мне случилось, что-то сломалось — просто от одного взгляда. Я захотел её — но не обладать ею, а чтобы другие не сломали, понимаешь? Смотрел на неё, любовался. Не мог даже ударить её — ни тело, ни разум не подчинялись мне. Злился поначалу. Боялся. Бесился. Думал, девица меня как-то заколдовала. Но нет, это происходило только со мной и только внутри меня. И я прислушался. Пытался понять, как вести себя с ней «по-человечески», а потом пытался понять и её, и себя. Ей не хотелось делать больно и причинять вред, даже когда поначалу зов природы был силён и хотелось осквернить и испоганить свет и чистоту этой девушки. Но она как будто успокаивала чудовище, стоило мне приблизиться к ней, и внезапно я взглянул на самого себя другими глазами, обнаружил, что могу быть другим, и это оказалось волнительно. Так странно. Но мне это понравилось. Быть для другого оказалось приятно. А потом Кассия подпустила меня слишком близко, ответила, начала учить, как это любить. А потом она оказалась беременна, и я не мог позволить, чтобы кто-то чужой причинил вред ей или потомку. И я всё ещё толком не понимал, что со мной и что я теперь. Но Кассия стала моим светом и моей силой. Я хотел быть ради неё. Хотел быть с ней. И хотя я не застал рождения сына, но всё равно мысли о семье помогали отгонять безумие, — в глубокой задумчивости Сфорзац закончил рассказ, а затем в очень смертном жесте взъерошил жёсткие волосы на затылке. — Ну а теперь вот, я вернулся, надо помогать потомку и заботиться о жене, я пропустил много всего, но у меня есть возможность наверстать упущенное. А если закрыть Язву, так ещё и обрести наконец-то свободу — самых опасных сородичей потомок убил, а тех, кого не убил, есть шанс запереть в Бездне, а для остальных я слишком незначительная сошка самого низкого социального статуса в общей иерархии, — он пожал плечами и лишь сейчас посмотрел на внимательно, молча слушавшую его Арушалай. Помолчал несколько мгновений, прежде чем доверительно добавил: — Но происхождение всё равно ещё зовёт — ты ведь тоже это ощущаешь. Бездна зовёт, хозяева зовут. Но я пытаюсь найти способ, как очиститься от этого. Потому что у меня есть, ради кого к этому стремиться, поэтому я не собираюсь проигрывать эту борьбу. Особенно не теперь, когда жена сохранила мне верность и сохранила веру в меня. Двадцать лет плена стоили этой борьбы. — Тебя не терзает вина? — Арушалай спросила шёпотом, стыдливо опустив глаза. — За всё то зло, которое ты причинил ранее. — Нет, — твёрдо ответил Сфорзац и пояснил: — Я не отказываюсь от того, кем я был. Но теперь я делаю выбор, кем я хочу быть. Кассия принимает меня, она знает, что я был чудовищем. В общем-то, я и остаюсь им, ведь что тогда это был я, что теперь я это я. Однако теперь у меня есть выбор. Теперь я знаю, как выглядит другая сторона существования. И я выбираю её, не отказываясь при этом от того, каким я был раньше — вот так просто.       Удивление отразилось в глазах Арушалай, и они со Сфорзацем долго смотрели друг на друга. Кающиеся бестии, идущие по тяжёлому тернистому пути — кто лучше друг друга поймёт их. И слова демоданда ещё больше успокоили внутренний хаос, привнося в него толику спокойствия и порядка. Даруя надежду — прошлое не определяет её будущее, и Арушалай заслуживает искупления и возможности построить новую, лучшую жизнь. Сделать выбор, как это делал Сфорзац, и быть личностью, а не своим происхождением. И потому в конце концов она возвращается к Эргрегори и вместе с ним проделывает этот путь до конца. Обретая мечту — и саму себя.