Формы любви

      Тишина окутывает со всех сторон скорбным саваном. Стены покоев, где командор поселился после взятия Дрезена, будто сужаются, обступают со всех сторон и грозятся похоронить, раздавить, стереть в горькую пыль. И Адар даже не будет сопротивляться, с радостью принимая такую участь, ведь ничего иного он попросту недостоин. Разочарование и мерзкое чудовище, не заслуживающее жизни и существования в принципе. Так почему же он всё ещё здесь?       Пустой взгляд впивается в одну случайную точку на полу, и командор сидит так в одной позе часами. Почти ничего не ест, так что приносящий еду Ланн встревоженно хмурится, когда приходит за тарелками и видит на них нетронутую остывшую порцию. Качает головой и терпеливо опускается на постель рядом, с ложечки, будто ребёнка, пытаясь накормить хоть немного. Потрясения Бездны и дни возвращения в Дрезен оставляют на Адаре неизгладимый след, заметный даже со стороны по тому, как сильно и резко он похудел.       Аппетита нет, и на потуги Ланна командор отвечает чисто механически. Не чувствует вкуса еды и не видит соратника, продолжая смотреть пустым взглядом в пол. Вся его жизнь рухнула в одночасье, и откровенно говоря, он не видел смысла продолжать за неё бороться. Проклятое чудовище — так почему он всё ещё был жив?! Почему никто из соратников не вонзил в него клинок, чтобы оборвать эту омерзительную жалкую нить?!       Но вместо этого они почему-то беспокоятся. Ланн продолжает приходить и кормить с ложечки. Регилл уверенно держит в своих руках управление, разгребая последствия эгоистичного самодурства королевы, и никого чужого не подпускает к командору. Не одобряет его поведение, но проявляет удивительное терпение, относясь со снисхождением. Почему-то он до сих пор уважает его достаточно, чтобы закрывать глаза на совершенно не подобающее статусу поведение.       Остальные соратники тоже стараются помочь, чем могут, и иногда Адар слышит их голоса за дверью. Не вслушивается в то, о чём они говорят, ведь это не имеет никакого значения. Не теперь, когда выяснилось, как он отвратителен и омерзителен. Лишь однажды обрывок разговора достиг его сознания, когда командор услышал печальный голос Ксоргеза, спасённого ребёнка, опеку над которым временно взял на себя. Он спрашивал у Арушалай, почему Адар так печален и куда пропал светлый тёплый ангел, сопровождавший его, и напоминание болью вонзилось в без того раненое сердце.       Адар не слышал, что суккуба ответила ему, пусть голос её также был полон печали. Возможно, она рассказала Ксоргезу горькую правду о том, как командор всё испортил и разрушил одним своим существованием, а может быть, солгала — это тоже больше было неважно, и Адар сжался в комок на краю кровати, чувствуя, как глаза становятся влажными. Слёзы сдавили грудь, и повреждённое сердце откликнулось вполне себе настоящей, физически ощутимой болью.       Страшная рана, что разверзлась на груди, когда Бафомет по живому вырвал сердце из груди ангела, больше не кровоточила, но заживала медленно. На её месте точно останется шрам, если когда-нибудь она заживёт вообще, и Адар в отчаянии сжал одежду, сквозь ткань царапая кожу ногтями, скрипя зубами, чувствуя, как бесконтрольными потоками текут горячие, обжигающие слёзы.       О Саренрэй, Немеркнущий Свет! Он более недостоин взывать к тебе, но лишь тебе одной ведомо, как же ему больно!       Всё рушится, и сама личность Адара разрушается, осыпаясь острыми осколками. Всю свою жизнь он пытался заслужить прощение и принятие из-за своего проклятого происхождения. Доказать всем и в первую очередь себе, что бытие тифлингом не определяет его качеств как личности. Слишком добрый, мягкий и чувствительный, он отдавал безвозмездно свой свет всем нуждающимся, открытая чистая душа. Но всё это было бесполезно и не значило ничего, ведь сама его суть оказалась гнилой и подтачиваемой червями.       И что бы он ни делал, ему никогда не искупить вину собственного рождения и существования.       В его жилах течёт кровь клиппотов, монстров, которых ненавидят даже демоны. Чтобы увидеть этот мир, он разорвал изнутри собственную мать, не оставив ей даже шанса на спасение.       Его душа проклята, соткана из осколков мерзкой демонической магии, лоскутное одеяло, искусственно выведенное безжалостной ведьмой. Она — мерзкая аномалия, которой не должно существовать.       Он чудовище. Мерзкий отвратительный монстр, от которого следует избавиться. Ведь что бы он ни делал, это не изменит его сущности, пропитанной скверной Бездны. Как бы ни старался, как бы ни бежал… ему никогда не достичь истинного света, избавления и искупления. Ведь монстр попросту неспособен на них, разве нет? Поэтому он не ангел — осквернённая жалкая пародия на чистых величественных небожителей. И уж тем более не легенда, способная вдохновить других и повести за собой примером. Так что он такое на самом деле?       Рыдания сдавливают глотку и грудь, и Адар сжимается ещё больше, словно пытаясь стать меньше и незаметнее. Он ощущает себя разбитым, растоптанным и уничтоженным. И ему так одиноко, но ничего иного отвратительное чудовище и не заслуживает. Другим следует держаться от него подальше, чтобы не заразиться скверной и не стать жертвой проклятия. Ведь ничего, кроме несчастья, он просто не способен принести; никакого иного чувства, кроме отвращения, он не способен вызвать. И лишь гнев и кару богини он может призвать на свою голову и заслужит этого сполна.       Он плачет так горько. Тихо и надрывно, но боли не становится меньше. Как и во время поездки на Колифир, вместе с его личностью разрушались и все надежды. Светлое, тёплое, нежное, искреннее чувство теперь причиняло невыносимые страдания, ведь он был недостоин его. Недостоин даже смотреть, обращаясь помыслами, ведь это что-то хорошее, что-то настоящее, чего заслуживают нормальные люди и не только люди. Но не он, порождение Бездны, грязная мерзкая тварь, для которой и смерть — роскошный подарок.       Прекрасный ангел никогда не полюбит его в ответ. В его глазах он — богомерзкое чудовище, и Адар не винит его и не спорит. Ведь что он может противопоставить правде, признанной и озвученной герольдом пресветлой богини? И хрупкие надежды обращаются крахом, разлетаются острыми осколками, до крови режущими сердце и душу. И самое лучшее, что в нём было, у него отбирают, и он не может и мечтать прикоснуться к прекрасному вновь и ощутить блаженную радость и сладостный восторг чистой любви. Ведь порождению Бездны суждено лишь гнить во тьме и хаосе, без надежды и без света. И Адару так невыносимо больно.       Он не хотел. Ничего из этого не хотел. Отдал бы всё, что имел, чтобы изменить хоть что-то, исправить свою ошибку. Стать хорошим и правильным — и тогда бы, возможно, его приняли и полюбили, и дали шанс. Но теперь… О богиня, почему же он всё ещё был жив?!       В пустых глазах читалась тихо кровоточащая пустота внутри. Тотальная апатия и бессилие, не дающие сдвинуться с места. И Адар даже не может потянуться к кинжалу, чтобы наконец-то окончить этот фарс. И он малодушно надеется, что надтреснутое сердце не выдержит само и разорвётся мелкими кровавыми ошмётками, обрывая жалкое омерзительное существование. Ведь он осквернённое Бездной ничтожество, и даже собственная душа не принадлежит ему.       Не ангел, не легенда — так что ты такое на самом деле?       Он закрывает глаза, в надежде уснуть и больше никогда не просыпаться, но сон не приходит тоже. И бесконечная тоска пожирает изнутри снова подступающими слезами. И это чувство так невыносимо. Все усилия, которые он прикладывал, чтобы стать лучше, провалились. Очевидно, что их оказалось недостаточно; очевидно, что это была заведомо гиблая идея — и вина разводит рёбра в стороны, выворачивая и выламывая их.       Горькие слёзы льются через край. Адар плачет тихо, давясь всхлипами и бесконечным потоком, и не может найти ни облегчения, ни утешения. Лишь бездну боли и бесконечного отчаяния — счёт времени теряется, и боль топит в себе, медленно режет на маленькие части, и он не может никуда от неё деться. Всё оказалось бесполезно, а сам он — разочарование, жалкая подделка. И он не заслуживает ни счастья, ни любви, ни принятия. И прекрасный ангел, лучшее, что случилось с ним в жизни, бросил его. И он никогда не полюбит мерзкое чудовище. И сердце Адара переполняет бесконечность неуёмной скорби. «Я о моём друге плачу, Словно плакальщица, горько рыдаю: Мощный топор мой, сильный оплот мой, Верный кинжал мой, надёжный щит мой, Праздничный плащ мой, пышный убор мой, — Демон злой у меня его отнял!»*       Глубокий мелодичный голос отчаянием рвётся наружу. Дрожит от слёз и срывается от долгого молчания; тоска и печаль наполняют слова скорбного гимна. Когда-то давно его написал один из жрецов Саренрэй, и он стал традицией, плачем и могильной песней, отпевающей умерших. И в скорбных словах утраты Адар одновременно взывает к богине и к своей утраченной любви, хоть так надеясь найти облегчение и утешение. Глупое чаяние, ведь богиня молчит, а возлюбленный ангел покинул его, и отродье Бездны ждала одинокая дорога в никуда.       Кто ты? — у тебя нет ответа на этот вопрос. В чём же теперь ценность и смысл твоего существования? — ты не знаешь и этого. И единственное, что на самом деле удерживает от рокового шага в беспросветную тьму, из которой нет возвращения — режущее по живому осознание. И ты надеешься в последний раз доказать свою пользу, не так ли?       Ведь где-то в лапах беспощадного владыки демонов томится и страдает возлюбленный, ставший дороже жизни, наполнивший смыслом. И кроме Адара, ему больше не на кого положиться, ведь даже его госпожа отвернулась от него и бросила его, и судьба верного герольда более не беспокоила её. Кому, как не командору, было знать, каково это, не так ли? И сострадательное любящее сердце рвалось к заточённому возлюбленному, давая чудовищу последнюю надежду и оставляя последний свет. Которых он, конечно, не заслуживает, но может быть, хоть так ненадолго урвёт право присвоить их себе?       Слёзы прерывают песнь, и Адару так больно. Но он продолжает изливать душу и наполняющую её скорбь. Хоть так, ведь он бессилен и полон усталости. Бесцельности и бесполезности своего никчёмного, жалкого, проклятого существования. Но любовь, причиняя боль, тем не менее не уходит навсегда, и командор позволяет ей излиться вместе с тоской и наполнить себя тянущей печалью недостижимого. И возможно, хотя бы она вернёт ему цель, и он сможет снова найти себя и ответ на вопрос, что он такое теперь и в чём его смысл. Но пока…       Ему больно, ему так невыносимо больно. Он пуст и разрушен, и скорбный плач пытается стянуть трещащие по швам разломы. Пение помогает успокаивать страдания раненых и несёт исцеление, и Адар просто пытается облегчить свою ношу. Поёт тянущий гимн, оглашая цитадель, но постепенно голос затихает. Слёзы высыхают, и усталость растворяет в себе. Легче не становится, но боль притупляется, и на её место приходит выжженная пустыня без эмоций и ощущений. И последние слова Адар шепчет, погружаясь во мрак холодной пустоты. Засыпает лишь для того, чтобы наконец-то прийти хоть к какому-то решению и хоть какому-то ответу. «Тронул он сердце — оно не бьётся. Закрыл он другу лицо, как невесте, Сам, как орёл, над ним кружит он, Точно львица, чьи львята — в ловушке, Мечется грозно взад и вперёд он, Словно кудель, раздирает власы он, Словно скверну, срывает одежду»*