Формы любви

      Депрессия затягивает в свои губительные сети. Обхватывает холодными объятиями и утаскивает куда-то на самое дно. Холодное глубокое дно тёмной бездны, в которой нет ничего, кроме бесконечной тоски и скорби. И как бы Адар ни сжимался в комок, он не может избавиться от этого холода, идущего из глубин раненой души. И он задыхается, не открывая глаз, и лишь беспомощно сжимает рубаху на груди, чувствуя под пальцами выпуклость рубца чужой боли. Всё это его вина.       Вина... Она приходит вместе со стыдом, жгучим мучительным стыдом, сдавливающим и не отпускающим. Снова и снова, будто набат, бьётся одной и той же жестокой мыслью: что бы он ни делал, этого всегда будет недостаточно. Как бы он ни старался, ему не смыть смертный грех своего происхождения. Одного своего существования, противоестественного и омерзительного, обманщик и предатель. Как он может вести за собой других, если он не доверяет себе сам? Если он не знает толком, что он вообще такое.       Гомункул — не иначе. Мерзкое порождение Бездны, усиленное магией Бездны, и его душа — лоскутное одеяло, искусственно сшитое из разрозненных обрывков, не принадлежащая ему. Омерзительное чудовище — почему же тогда ему так больно?!       Он плачет, проливает так много горьких слёз. Но они не несут утешения и облегчения, оставляют после себя бесконечную пустоту. Выжженную пустошь, в которой не остаётся ничего, кроме бескрайней, безграничной боли. И последние искры гаснут, и тяга к жизни утекает будто песок сквозь пальцы. Адару самому тошно от себя. Ничтожество — и мир даже не заметит, если вдруг его не станет. Наоборот, ему станет легче, ведь ещё один бесполезный мусор окажется в земле и не будет занимать жизненное пространство. Так соблазнительно...       Мысли о смерти не пугают, но кажутся естественными. Никто не станет горевать по монстру, вызывающему лишь брезгливость и желание отмахнуться от него. Искусственное создание, выведенное талантливым селектором, спрятанное в оболочке, традиционно презираемой и отвергаемой. И как бы он ни старался, как бы ни рвал своё сердце... смертного греха самого существования это всё равно никогда не окупит. Так в чём же тогда смысл? Ведь даже прекрасный величественный ангел сказал, что он отвратительное порождение Бездны...       Ангел... Мысли о нём всё ещё несли хрупкое тепло и горькую нежность. Причиняли так много боли, но он был светом, губительным для хаотичной нечестивой демонической магии. Сейчас же он был в беде, томился в невыносимых мучениях, и не было никого, кто мог прийти ему на помощь, защитить и уберечь. Прекратить бесконечную пытку и исцелить страшные раны. Ангелу не на кого было положиться, и он был так одинок. В своей боли и в своей тоске, ведь богиня покинула его при первой же удобной возможности. И остался лишь он, полный скверны, недостойный Адар, чьё любящее сердце по-прежнему рвалось к возлюбленному, где бы он ни был.       Осознание страданий ангела единственная и последняя нить, что удерживает его. Заставляет собраться — и равнодушным пустым взглядом он смотрит на знакомые руины, где когда-то было убежище Теренделев. Кажется, именно здесь он впервые встретил того странного лекаря? Возможно, Немеркнущий Свет будет благосклонен к нему и укажет верный путь?..       Тяжёлый судорожный вздох нарушает кокон молчания и тишины, и Адар бездумно бредёт вглубь руин, хватаясь за последнюю надежду. Ведь если он не ангел и не легенда, то что он такое? Кто он такой на самом деле? Быть может, лекарь, когда-то рассмотревший в нём дракона, сможет подсказать и направить? — Здравствуй, дитя. Что привело тебя в час нужды в сие скромное убежище?       Мягкий голос раздаётся из-за спины, и будто сомнамбула, Адар поворачивается на него. Сжимает робу на груди и поджимает губы. Ноги становятся ватными, подкашиваясь, а на глаза вновь набегают слёзы. Он так жалок и омерзителен, но он заблудился во мраке бесконечной ночи, и ему так больно. Поэтому он падает перед обескураженным лекарем и низко клонится к земле, пряча лицо руками, пока плечи трясутся от горького безудержного плача, а губы хрипло и едва различимо молят: — Помоги... мне...       Боль льётся через край, разбитая душа и раненое сердце, и во взгляде лекаря читается искреннее сострадание. Поэтому он сбрасывает маску, и огромный золотой дракон бережно обвивается вокруг хрупкого беззащитного смертного, надёжно пряча его в кругу своего тела. И потирается боком морды о плечо и руку, и спрашивает мягко: — Что же тревожит тебя, дитя? Поделись со мной, и я постараюсь помочь тебе.       Слова льются потоком вместе со слезами, и Адар впервые кому-то доверяет себя. Впервые проговаривает то, что причиняет невыносимые мучения, отпуская себя. Он говорит о вине и стыде, о разочаровании и незнании. Об утраченной любви, которой он по-прежнему готов был отдать всё, что имел. Но он так отвратителен, он не принадлежит самому себе, и он не знает, кто он таков. — Ты говорил... что видел во мне душу дракона... Быть может, ты был прав? Потому что иначе я не знаю, что я такое на самом деле, — выдыхая судорожно, Адар прошептал пересохшими губами, и Халаселиакс снова утешающе потёрся о руку командора. — Это не твоя вина, — голос мягко коснулся раненого сознания, и Адар глухо всхлипнул, устало прикрыв веки. — Твоё происхождение не определяет тебя. Вспомни, сколько добра ты сделал. Вспомни, как пощадил культистов, хотя мог презреть мои слова и мою просьбу. Ты милосерден, милосерднее многих сверхъестественных созданий, не говоря уже о смертных. Драконья душа — не то, что свойственно тебе от природы и от рождения, ведь ты смертный, а не дракон. Однако дар ведьмы не трансформировался бы в тебе таким образом, если бы ты сам не взрастил в себе добро, — Халаселиакс озвучил прописную истину, но для Адара она звучала так невероятно, и он болезненно поморщился и снова сжался, словно стараясь стать меньше. — Моё тело наполнено демонической скверной от одного происхождения, — прошептал хрипло. — Моя душа скроена из осколков хаосом Бездны. Как же тогда я могу быть добрым? — «хорошим» — вот что вертелось на языке на самом деле, но Адар проглотил это слово, не дав ему причинить себе ещё больше боли. — Ты тот, кем ты сам хочешь быть, — веско и терпеливо отозвался Халаселиакс. — Ты носитель редкого дара, твоя душа — чистый лист, который лишь ты сам можешь заполнить так, как этого хочешь. Арилу не определяет тебя, и даже если она вложила в тебя какие-то силы, теперь это часть тебя и ты можешь использовать их, чтобы бороться со злом. Быть милосердным. Посвятить себя служению и помощи другим. Любить чистой искренней любовью ангела. Ты сам создаёшь свою душу и наполняешь её тем смыслом, каким хочешь. И ты выбрал безоговорочное добро, милосердие и прощение, и они пробудили в тебе благородного могучего золотого дракона. Которого необходимо лишь взрастить и принять. И если ты хочешь, я помогу тебе.       Адар не видел другого выхода. Вокруг была лишь тьма и пустота, и отсутствие тяги к жизни. Поэтому отчаянно он цеплялся за последние — единственные — нити, пытаясь удержать себя хоть как-то. Однако этот процесс не был простым и быстрым, и Халаселиаксу пришлось вооружиться немалым терпением, привлекая к исцелению души рождающегося сородича некоторых других драконов.       Они скрывают свои личины и дают Адару поручения, со стороны кажущиеся глупыми и незначительными. Одному добыть редкого сыра, другому — растущие в сердце Язвы цветы, а третьему — древний трактат. И кто-то другой посмеялся бы и отверг просьбу о помощи, но Адар не привык говорить «нет» просящим. Ведь он должен быть полезным и хорошим, чтобы заслужить любовь и принятие, не так ли?       Поручения помогают отвлечься от тоскливых фатальных мыслей, и командор не забывает о них, выполняя свои прямые обязанности и разбираясь с демоническими угрозами вокруг Дрезена. Бережно собирает цветы и находит сыр, и даже спасает древний трактат — всё лишь для того, чтобы обнаружить, что это была шутка драконов. — Не каждый дракон справился бы с нашим испытанием с подобным смирением и искренним соучастием, — улыбаясь немного лукаво, Халаселиакс обратился к растерянному командору. — Смирение, готовность помогать, искренняя забота, милосердие — всё это неотъемлемая часть тебя, дитя. Кем бы ни была твоя физическая форма и что бы ни вкладывала в твою душу ведьма, ты сам наполнил себя добротой. И для меня честь называть тебя младшим сородичем, — приняв истинный облик, дракон почтительно склонил голову, в то время как Адар не знал, что сказать и как реагировать.       Но сила рвалась наружу вместе со слезами — на этот раз благодатными потоками, несущими облегчение и очищение. И он поддался порыву, отпуская себя, и тело начало трансформироваться, принимая новую форму величественного золотого дракона. И под чутким терпеливым наставлением лекаря Адар отыскал себя, как и ответ на вопрос, кто же он такой.