Тигр в его желудке

После убийства Киоки прошло два дня. Город будто задержал дыхание. В агентстве собрались все — кроме одного имени, которое висело в воздухе, как незажившая рана. — Дазай в розыске, — сухо сказал Куникида. — Сбежал из психиатрической больницы. Его видели в разных районах, но… он не выходит на связь. — И не выйдет, — Рампо сидел, уставившись в пол. Очки он не надел — не хотел видеть слишком ясно. — Он всё понял ещё раньше нас. Просто сломался первым. Никто не возразил. — Киока, — продолжил Рампо, — была убита тем же способом. Почти ритуально. Он… — пауза. — Он плакал. Это видно по следам. Он не наслаждается этим. Но и остановиться не может. Ёсано отвернулась. — Значит, мы уже не спасаем. Мы хороним. Похороны проходили тихо. Без речей. Без пафоса. Без надежды. Киоку хоронили отдельно — по просьбе агентства. Белые ленты на венках намокли от мелкого дождя. И он всё-таки пришёл. Дазай стоял вдалеке, под деревьями. Без плаща. Без улыбки. Глаза — пустые, как выбитые окна. Он смеялся. Тихо. Нервно. Сам с собой. — Я же говорил… — шептал он, сжимая голову. — Я же говорил, что это конец… К нему никто не подошёл. Никто не окликнул. Он ушёл так же внезапно, как появился, растворившись среди могил, словно призрак. Гробы опускали в землю. Куникида стоял ровно, но по щеке текла вода — дождь или слёзы, уже было не важно. — Мы её не защитили, — сказал кто-то. — Мы не защитили его, — ответил Рампо. Ночь пришла быстро. Кладбище было пустым. Только фонари, мокрая трава и свежая земля. Из тени между надгробиями вышла фигура. Ацуши. Худой. Сгорбленный. С дёргающимися руками. Глаза — жёлтые, звериные, но полные боли. Он подошёл к могиле Киоки медленно, будто боялся, что его прогонят. Опустился на колени. Из кармана он достал два маленьких полевых цветка. Смятых. Сорванных неаккуратно. — Я… — голос сорвался. — Я не хотел. Он положил цветы на землю. — Прости меня… пожалуйста… — прошептал он, прижимая лоб к холодному камню. — Ты же сказала… ты сказала, что прощаешь… Зверь внутри зашевелился. Тихо. Голодно. Ацуши вздрогнул, резко поднялся и отступил назад, будто сам себя испугался. — Я больше не приду, — сказал он могиле. — Я не хочу… чтобы ты видела меня таким. Он исчез во тьме. А на свежей земле остались два полевых цветка, примятые дождём, но всё ещё живые.