Три души Урсулы

Порой Аделина не знала, что делать с одиночеством. Оно зудело под кожей, как надоедливый ёжик, который никак не может стать мягким. И колется, колется, колется. Урсула говорила — ходить на Вороновские заброшки может стоить жизни. Особенной такой хрупкой девчонке, как она. Которая к тому же совсем не понимает, как правильно защищать себя. С колдовством у Аделины всегда были проблемы — что на Дроборне, что в Солнечногорске. Магия отчаянно брыкается её нелепым попыткам её подчинить. Аделина боялась её больше, чем люди, которые совсем никакого не имели с ней дела. Огонь, выходящий из груди прямо в ладони, мог сжечь всё вокруг дотла. Марк никогда этого не боялся. Может, поэтому его так все любили и он стал таким сильным. Порой Аделина совсем не знала, что делать с одиночеством. От него не убежишь, как всегда, ему не улыбнёшься фальшиво — оно всё знает. Карта у неё в руках — типичная карта здешних мест, которую можно купить на рынке у Арсена. Детей заманивают волшебными местами — говорят, именно там ходят говорящие лягушки, именно там ваши руки научатся излечивать страшные раны, и ведьмы станут вашими подругами, а ещё там можно найти сундук с золотом, чтобы купить конфет на весь класс. Урсула же говорила, что всё это обычные сказки и пустышка. Почему у вчерашнего оборотня была эта карта и почему он отмечает на ней места? Неужели тоже ищет чудо? Адель не знала. Адель только чувствовала, как трясётся нить, которая натягивает её сердце — и оно звенит, звенит, звенит. Может, ему тоже одиноко? Путь к наиближайшей точке проходил через пустырь. Однажды Адель проходила мимо такого, когда искала пиявок для тёти Иры, и едва унесла ноги от своры диких собак. Поэтому шла она очень осторожно. Но оклик в спину всё равно её остановил. — Эй, девочка? Ты же Урсулина, да? На неё смотрели пустые голубые глаза. Адель оробела. — А вы дядя Шакал? Он усмехнулся, поигрывая тростью в руках. На лице как будто явно не хватало шрамов. — Да, девочка. Я дядя Шакал. К Вороновским идёшь? Что это у тебя такое в руке? Аделина растерянно протянула ему карту. Мельком в неё глянув, он вдруг откашлялся. А потом вернул её в руки, и сказал хмуро: — Нечего там делать таким юным леди. Не любят они таких, как вы. — Почему же? — растерянно спросила Адель, глядя на облачка пара, выходившие с её губ. Но он просто развернулся и ушёл, оставив её растерянно смотреть себе в спину. Оставив на память только момент, когда она прямо взглянула ему в глаза, а он лишь их опустил. Адель тогда не поверила. Она и сама не знала, что хотела найти в той точке — это было место, где так и не построили новую школу. Старые здания, таящиеся за лесом, собирались снести, но может, испугались магии? Быть может, правильным было бы и вовсе туда не ходить. Тогда она еще просто не знала. Она слышала — ребята Вороновских собираются вместе, как и ребята Горцовских. Творят очень много плохих вещей, от которых кровь стынет в жилах. И никто ничего не может им сказать — хозяева города же. Их родители строят новые здания, оборачивают волшебный город в бетон, развивают инфраструктуру, как это у них говорится. А дети их неприкаянные бегают по всему Солнечногорску, и боится их вся округа, даже соседние города. Так говорила Урсула, и Адель по привычке соглашалась. Когда из одного из заброшенных зданий послышалась музыка, Адель и не думала, что это могут быть они. Из пустых глазниц окон виднелись лампочки — так, словно они застыли вне времени и пространства. Эти лампочки Урсула включала только на Новый год — говорила, нельзя гневать время, ему и так тут несладко, держать зиму целый год. — Смотрите, кто пришёл! Слушай, у тебя есть пиво? Адель, переступив порог, зажмурилась. *** Лгущие мальчики и девочки — все на лицо. Уж зеркало об этом знала. Ей нечасто доводилось видеть здесь новые лица. Обычно Вороновские держались вместе и никого не пускали вместе. Но ошибка одного маленького волчонка стоила им всего — виноватая девочка уже напала на их след. Виноватая девочка стала первым признаком закрутившегося колеса. Зеркало всё зафиксировало — как маленький волчонок вздрогнул, увидев девочку, как он замер. Как его взгляд стал отчаянно-враждебным. И как девочка, не замечая его, растерянно озиралась в этом месте, полном красок, людей, алкоголя. На матрасах, растеленных прямо на грязных кирпичах, целовались парочки — кто откуда, кто из соседних деревень, кто из Солнечногорска. Девочка вся покраснела, чувствуя, как на неё как прожекторы один за другим направляются взгляды. Но она старается держать лицо, старается, чтобы подбородок так жалко не дрожал. — Ты? И че ты пришла? Голос мальчика прозвучал как первый удар — девочка вздрогнула, обратив на него свои глаза. И тут же побледнела. Она не видела того, что видело зеркало. Всё, о чем она думала, — это её вина. Мальчик сидел в уголке, а на коленях у него сидела девушка — темноволосая и даже в чем-то похожая на виноватую девочку. Только мальчик этого совсем не видел и не осознавал. Зеркало видела то, чего не видели другие — как отчаянно вздымалась его грудная клетка, как тяжело ему было дышать. Мальчика боялась даже зеркало — она всегда видела глаза, готовые разбить. — Послушай, я знаю, что ты неправильно все понял, я хотела просто извиниться… и… Её тонкий голосок потонул в лающем смехе мальчика. — Извиниться? Прости, но отродьям орлов здесь не рады. И пошли по заброшке шепотки, пошли крики. А мальчик всё вгрызался голодным до чего-то взглядом в девочку. И вдруг с колен мальчика встала та черноволосая девушка. Зеркало видела, как она недовольно поджала губы, как побелели костяшки её пальцев. Она вырвала карту из рук виноватой девочки. — Ну и что это? Ты думала, мы тут конфеты все вместе едим? Пришла на завтрак десятилеток? Адель отпрянула. Она моментально сжала челюсти, а взгляд сделался упрямым. — Я пришла помочь! Мне нужно поговорить с вашим главным! Ребята всё смеялись — какое же замечательное угощение пришло к ним в руки само. Наивное, как само время. Летнее, как девочка из совсем других краёв, совсем не привыкшая к зиме. И вдруг вышел он — мальчик с акулой на шее, держа в руках бутылку вина. — Эта девочка пришла поговорить, слышите? Не нападайте же на неё так толпой, дайте человеку выговориться! Он всё смеялся, смеялся, смеялся. И девочка снова побледнела. Зеркало видела, как тряслись её руки. Девочка чувствовала запах предательства как кошка мяту — всё растоптать, всё уничтожить. — Я могу помочь. Могу помочь найти место, где они нападут следующими. — Они? — всё лающе смеялся мальчик-волк, пока глаза девочки наполнялись слезами. — Ну ладно, полно тебе, брат. Посмотрим, что ещё она скажет, — мурлыкающе засмеялся акулий Кирилл и незаметно для всех посадил девочку на один из матрацев и налил ей стакан вина. — Сейчас она нам всё расскажет! И смеялся. Руки девочки тряслись. Девочки, глядя на неё, хихикали. Зеркало видела, как из неё выплёскивался едкий страх, но ещё больше — боли. — Заткнись, тебя и не спрашивали, — резанул вдруг мальчик-волчонок, и Адель удивлённо на него уставилась. Он тут же вырвал взгляд, чтобы на неё даже не смотреть. Он едва дышал. Всё вокруг горело. «Это всё Марк, это всё Марк», — хотелось сказать ей. Она знала: будь у неё всё ещё силы, всё было бы совсем по-другому. Но она просто промолчала. *** Она не знала, что она тут делает. Не знала, почему не идёт домой — к знакомым часам-кукушке, к знакомым стеклянным тарелкам и зельями, чтобы следить за Марком. Не знала. Наверняка был ещё хоть какой-то шанс. Почему они выглядели так отчаянно? От Кирилла веяло могильным холодом. И вдруг что-то зацепило её взгляд — часы. Точно такие же часы, как у Урсулы в магазине. — Чего пялишься? — гаркнули вдруг часы, и Адель отпрянула. Ей сначала подумалось, что это из-за музыки ей уже мерещатся голоса, но нет, часы и вправду говорили. Обернувшись, она никого не увидела. — Мало тебе от волчат досталось? Куда хоть припёрлась, глупая? — Я хотела помочь. Часы то ли всхлипнуло, то ли рассмеялось — не очень было понятно. Деревянная челюсть двигалась со скрипом — так, словно не говорило оно очень давно. — Если хочешь помочь, возвращайся-ка ты к себе. Глупая девочка. Адель вздрогнула. Только не домой. Только не домой. Она сделает что угодно, но не вернётся туда. — Думаешь, убийства волчат прекратятся, если одна маленькая девочка попытается исправить ошибку? Одна маленькая девочка — против всего Конгресса Дроборна? — Это лучше, чем ничего не делать. — Их родители делают всё возможное, — отрезала часы. — Уж поверь мне, я вижу. — Почему вы так странно говорите? Неужели нельзя сказать правду? — Поживи с моё — и узнаешь. И часы закрыла тяжёлые механические веки. Адель лишь грустно их погладила. А потом вдруг, недолго думая, положила их в карман. И ушла домой, не замечая, как на неё смотрел мальчик-волчонок. Зеркало знала: он смотрел так, словно уходит главный праздник его жизни.