Три души Урсулы

В былые годы Аделина справилась бы и сама — ей от ощущения давки на шее хотелось кричать. Шакал, идущий рядом, едва ли не за шкирку ее держал. И злился, злился, злился. — Мало тебе было от них получать? И чего приперлась сюда, глупая… А Аделине и сказать то нечего было. Лесная дорога под ногами казалась такой жесткой и неподатливой, что впору было потеряться. За почти год жизни в Солнечногорске она совсем разучилась ходить по лесу — и только непонятно откуда взявшаяся память мышц и слуха вели ее в нужном направлении. Такое просто так не исчезает. Шакал же шел рядом, будто его принудили. Аделине то и дело хотелось огрызнуться. — Ну и что ты собралась делать? Взорвать весь свой бывший отряд? Прозрачные глаза смотрели прямо в душу — кажется, он знал про нее все. От этого хотелось спрятаться, выпрямить спину, натянуть на себя заклятье забытья, чтобы лишь танцевать, танцевать, танцевать. Потому что сказать ему было нечего. *** То утро начиналось совсем как все другие. Урсула танцевала под «Pretty woman», Адель разбирала поставку свежих ореховых зерен, которые Урсула использует для глупого отвара (кажется, что-то на тему профессионального успеха), как вдруг дверь раскрылась настежь и в нее вошли несколько мужчин в черных костюмах и подозвали Урсулу. С белым лицом она подошла к ним, и они о чем-то тихо начали переговариваться. Мужчины неразмашисто, но весьма выразительно жестикулировали, что-то ей объясняя, а Урсула лишь печально кивала головой. Время будто застыло. Адель пыталась прислушаться, но вода, текущая в цветных террариумах маленькими водопадиками, все заглушала. — Ну что, что? — нетерпеливо спросила она, когда Урсула наконец закончила разговор, махнув рукой уходящим мужчинам. — Что, что? Готовь полынь. Будем делать погребальное заклятие для оборотня. — Он умер? — побледнела Адель. — Да, старший сын Вороновских. Кирилл вроде мальчика звали. А у меня для него и листьев-то нет. Алкаш, а им хоть бы хны… как своего хоронят. Перед глазами Аделины вспыхнуло лицо — оскалившее, пьяное, смеющее над ней и такое беззащитное, и татуировка акулы на шее. Она замерла. Ногти сами по себе вцепились в ладони. Она знала, что нужно сделать. Старая форма из шкафа растерянно глядела на нее, ожидая приказов. *** Она знала, где находилась брешь. Скорее всего, по ту сторону уже стояла поджидающая стража. Поэтому Адель простроила другую цепочку действий — свою голову еще хотелось поносить на шее. Марк не упустит возможность. Она достала книгу Урсулы — с заклятьями на перемещение. Достала змеиную шкурку. Подошла к камину. Кинула шкурку. Прошептала пару слов. И шагнула прямо в огонь. Он встретил ее как свою — давно не виделись, мол, подруга. Я все еще не могу тебя съесть, иди смело. Хоть это у нее осталось. Она почти сразу вышла в рынок — знакомый гомон из голосов, знакомая сумятица, знакомое разнообразие палаток с безделушками из других островов. Когда-то именно тут Марк купил ей монетку, которую она после бешено выбросила в огонь и просто разрыдалась. Тогда она впервые начала бояться огня — он больше не обнимал ее, больше не согревал. На рынке ей нужно было взять всего лишь нужную нашивку курсанта — ее уже давно устарели. И она знала, что здесь их продают в количестве для студентов. Но едва она подошла к нужной палатке, как ее дернули за плечо. Словно собачонку. Подняв глаза, она обомлела — она смотрела прямо на Шакала. — Что вы тут… — А ты? — парировал он моментально. Его взгляд вдруг стал очень внимательным, словно он впервые что-то понял насчет нее. Аделине же захотелось смеяться. Давно следовало догадаться — такие глаза могут принадлежать только Дрогоборну. Он тщательно оглядел ее с головы до ног, отмечая потертости на нагруднике. — Что, соскучилась по битвам? — А вы? — голос звучал жалко — будто собачка тявкает. — А что я тут делаю — не твое дело, — отрезал он. — Пошли, Бранская. Как интересно. Он знал название ее академии. Бранская — как давно ее так не называли. Пепельные волосы Шакала почти светились в темноте, как звезды. — И давно ты тут шастаешь? — резко спросил он. Аделина же все смотрела в его лицо — очень сильно не хватало шрамов. Неужели он был настолько силен? — А вы разве не слышали? Вороновского принца убили. Снова. — И как это к тебе относится? — не понял Шакал. Аделина отвернулась. Вдруг захотелось смеяться, как клоуну, который вечно всех веселит. Когда-то она была именно такой. — Уж лучше вам поверить, это мое дело, — процедила она сквозь стиснутые челюсти. Шакал засмеялся. — Думаешь, тебя встретят с помпой? — засмеялся он. — Это же ты — та сбежавшая девчонка, которая открыла портал и отказалась от всего ради Земли? — А это вы — наемный убийца без принципов? Какой, прости господи, цирк. Все, кто у нее остался, — престарелая ведьма и наемник-социопат. Дом давил на нее, снова делал ее маленькой, сжимая в одну точку, и так сильно хотелось расплакаться. Только у нее больше нет места в казармах, больше нет Марка, который будет залечивать ее раны, и больше нет Донны, которая будет заплетать ей косички. У нее не осталось даже огня. — Ты как расползающийся по швам китель. На битву больше не наденешь. — Не поверите, я даже хуже, — лающе рассмеялась Аделина. Она подняла на него глаза, и он вдруг упал лицом в ладони. — Пойдем, девочка, — только и прошептал он. Песня отчаяния всегда общая — всегда чувствуешь его за версту и цепляешься за него, как за последнюю пуговицу, на которой все еще держится тот проклятый китель. *** Он говорил — взрывами раскидываться нерационально (огненная натура Аделины хотела разнести башню к чертям. Не ожидали, мол?). Говорил, легче просто пройти незаметно, чтобы взять все, что ей нужно. У нее же была какая-то цель? Они уснули на земле прямо рядом с казармами — они виднелись с холма так ясно, будто лежали на ладошке. Шакал уснул быстро, и его лицо средних лет почти расплавилось у костра, расгладилось, становясь моложе. Аделина же совсем не могла уснуть. Она совершенно ничего о нем не знала — и он не торопился говорить. Возможно, он бы сказал, что все дело в любви. И он был бы прав, но Аделина никогда бы в этом не призналась. Она бы лучше вытошнила свое глупое сердце, чем позволила бы себе это признать. Она не дождалась утра. Взяла у Шакала пистолет и отправилась туда, где прошла почти вся ее жизнь. В место, которое сделало из неё воина, а потом все отобрало. Улыбка сама появилась на устах — должно быть, они будут рады ее видеть спустя почти год разлуки. И больше всего она хотела посмотреть в лицо Марка. Часовые на воротах пропустили ее почти без вопросов. — Задание в городе, — показала она свое устаревшее удостоверение. Как знала, что его не стоит выкидывать. И ворота открылись. Дом встретил ее почти таким же, как и год назад. Утренней зарей на фоне казарм и тишиной. Слышны были только тихие переговоры часовых. Как давно она сбегала из них в город, на танцы? Аделине вдруг захотелось плакать. Пистолет весьма ощутимо оттягивал кобуру. Синяя форма снова делала из нее ту, кем она была когда-то — тонкую, сильную, бесстрашную. В форме ей ни разу не было страшно. Только вот Марка за правым плечом больше не было. Она слышала, теперь он командует не только их отрядом, но всей армией Южного округа. «Ты предательница», — снова возникло в ее голове слова, которых она не забудет. Она без проблем вошла в ту старую хижину. Она знала, старик Гудра по утрам всегда уходил на рынок. Как давно они с Марком тут копошились в поисках пойла? А наткнулись на нечто гораздо более ценное. Ей нужно было только одно. Та зеленая жижа. Зеленая жижа, которая была всему виной. Она помнит, как отчаянно кричал Марк, когда она кидала бутылку в озеро. Вот она, родная. Все в том же сейфе. Старик Гудра не изменял себе — разве что теперь его стеллаж покрыт непробиваемым стеклом от глупых детей, которые не ведают, что творят. Аделина хорошо знала замашки старика Гудры — как и то, где он хранил все ключи. Она схватила один, лежащий в старом пальто. Как вдруг открылась дверь. — Адель? — растерянно спросил знакомый голос. Аделина замерла со стеклянной бутылкой в руках. Как эхо прошлой жизни, как боль, которую никак не унять. — Адель, это ты? Я думал, ты… Гвен глядел на нее так потрясенно, словно она вернулась из преисподней. Его наивные глаза были полны только рождающейся радостью. А потом свет из них погас, стоило ему увидеть бутылку в ее руке. Он поднял руки вверх. — Адель, все еще можно вернуть. Не предавай нас снова… Слезы в его глазах, может, остановили бы ее. Может, она как в прошлой жизни саданула бы его огненным шаром — он как назойливый младший брат. Он всегда получал от нее, глупый братец. В ушах все еще стоял их радостный смех, когда они после тренировки обсуждали, как повеселятся в городе. Но у Аделины больше не было огня и братьев. И она выстрелила ему прямо в ногу. А после сбежала прямо под его отчаянные крики. Ей казалось, она повсюду чувствует на себе взгляд Марка — словно как лезвие над ее головой. Адель долго думала об их встрече. И пожалуй, единственное, что бы она ему продемонстрировала, — это изящный реверанс. Дом ни капельки не изменился. *** Аделина знала — это будет непросто. Как проколоть палец в детстве небольшим ножом ручной работы — она все еще бережно хранила его, глупая. Она старательно вчитывалась в записи Урсулы, зная, что магия, которая ей не принадлежит, может повести себя непредсказуемо. Она внимательно прочла заклинание, чтобы потом просто бешено вылить зеленую жижу на карту. Как забавно это выглядело — детская карта с единорогами на полях. И север за окном. Север атаковал карту, зеленой жижей растекаясь по направлениям дорог, рек, озер этого Старого леса. И засеребрилась по контурам, становясь живой, как ей и положено. Нить, которая связывала ее с домом, почти порвалась полностью. Пусть Адель уже не могла колдовать как раньше, она все еще могла помочь. Как только артефакт был закончен, она положила его в карман кителя. И отправилась в дом, где сейчас чествовали печаль, как изящную гостью. Дом Вороновских находился на краю Солнечногорска — там, где холмы смешивались с полями, и город переходил в коттеджный поселок, совсем не принадлежащий этому месту. Там магия не билась в сердце, заставляя горожан жить. Она разбила замок молотком и прошла по гравированной дорожке мимо стаи собак, которые совсем не обратили на нее внимания. Огромный каменный дом казался совсем непроницаемым к атакам, как старые замки в Бродорне. И ногой открыла дверь, направлясь прямо в эпицентр мрачного торжества. Ее встретили официанты, разносящие бокалы с шампанским, и люди в черном. На торжество Вороновских пришли даже Горцовские — они знали, каково это — потерять старшего сына. Адель шла прямо к столу, за которым сидел самый старший Вороновский. Он выглядел как дерево, на котором держалась вся их семейная ветвь. На стенах висели портреты всего старшего клана — умершие волки наблюдали за смертью молодых с горечью и болью. — Девочка, куда ты… Она проигнорировала голос, направляясь прямо к Вороновскому. А едва почувствовала на себе его взгляд, упала на колено и кинула карту прямо на стол. Тишина прозвучала как выстрел. И тогда Аделина сказала: — Я знаю, каково это — терять в войне. В Бродорне нас учили быть верными и правильно выбирать сторону. Пусть я больше не рыцарь ордена, но я знаю, каково это — терять свою суть. Я могу помочь вам, Игорь Владиславович, — ее язык еле справлялся с иноязычными именами, но она смогла. И даже не затряслась. Все ее тело стало каменным, потому что она знала, что такое — горе. Ее голубые глаза встретились с черными — почти такими же молодыми, как их вечная волчья стать. — Примите мой скромный подарок. Я знаю, вы теряете свои силы. Эта карта покажет следующее нападение Орлов. Просто наблюдайте за ней. «И бегите, как я».