От удара до любви

Разлетаюсь от тоски на куски,

на осколки — всё без толку

день за днём, да гори оно огнём,  Только мысли всё о нём и о нём,

о нём и о нём...

Утро было солнечным и неприлично безмятежным. Они приехали в «Гравитацию» вместе, на его машине. Ангелина вышла из пассажирской двери с чувством, к которому ещё не успела привыкнуть — с тихим, глубоким удовлетворением. Не триумфом, а именно удовлетворением. Как будто всё встало на свои места. Его пальцы ненадолго переплелись с её, прежде чем они разошлись — он к служебному входу, она — через главный, как сотрудник. Весь день в начале был идеальным продолжением утра. Максим был сдержан, деловит, но время от времени их взгляды встречались через зал, и в его глазах вспыхивала та самая, знакомая только им двоим, тёплая искорка. Она отвечала лёгкой, едва заметной улыбкой. Это была их игра. Их маленький секрет в самом центре её рабочего дня. Идиллия начала рушиться после обеда. Ангелина, проверяя накладные у стойки администратора, подняла взгляд и увидела их. Максим и Лена. Они стояли в дальнем конце зала, у входа в VIP-ложу. Максим что-то объяснял, указывая рукой на столик, потом на цветочную композицию. Лена внимательно слушала, кивала, её лицо было сосредоточено. Всё было строго по работе. Но Ангелина увидела другое. Увидела, как он наклонился к ней, чтобы перекрыть шум из кухни. Увидела, как Лена, слушая, чуть склонила голову набок, и на её щеках появился лёгкий, едва заметный румянец. Увидела, как его рука на долю секунды коснулась её локтя, чтобы привлечь внимание к чему-то на полу. Деловой, корректный жест. Но для Ангелины, чьи нервы всё ещё были оголены после вчерашней ночи и всей предыдущей истории, этого было достаточно. В груди закипело что-то холодное и едкое. Старый, знакомый страх — быть обманутой, быть второстепенной, быть просто ещё одной — впился когтями в её свежее, хрупкое счастье. Разум кричал, что это паранойя, что он с ней, что он её любит. Но ревность, слепая и ядовитая, уже затопила всё остальное. Она наблюдала, как Лена улыбнулась в ответ на что-то, что сказал Максим (а он, на самом деле, сказал что-то вроде «И не забудь проверить чистоту бокалов»). Улыбка Лены показалась Ангелине не профессиональной, а какой-то… слишком личной. Слишком благодарной. И тогда в её голове созрел план. Мгновенный, грязный, несправедливый. План, который должен был убрать Лену с её горизонта, с его горизонта, навсегда. Возможность представилась вечером. Лена отвечала за сервировку столика для важного гостя — бизнесмена, известного своей придирчивостью. Всё должно было быть безупречно. Ангелина, проходя мимо, когда Лена отвернулась, чтобы взять столовое серебро, сделала одно быстрое, почти невесомое движение. Она слегка сдвинула одну из фужерных ножек дорогого хрустального бокала Riedel к самому краю стола. Сделала это так, что даже камера наблюдения, если бы кто-то потом смотрел, могла бы счесть это случайностью. Час спустя раздался оглушительный звон. Гость, садясь, задел край скатерти. Неустойчиво стоявший бокал полетел на каменный пол и разбился вдребезги. Тишина. Потом взрыв негодования гостя. Лена, бледная как полотно, замерла на месте, её глаза наполнились слезами. Разбор был коротким и беспощадным. Лена клялась, что всё проверила. Но факт был налицо — хрусталь стоимостью в треть её месячной зарплаты лежал осколками. Максим, холодный и разочарованный, выслушал её лепет, выслушал гостя, извинился, списал бокал на ресторан и… уволил Лену. «Халатность, несовместимая со стандартами «Гравитации» — прозвучало как приговор. Лена ушла, рыдая, не посмотрев ни на кого. Ангелина наблюдала за этим из-за угла барной стойки. И чувствовала не торжество, а тяжёлую, липкую пустоту. Но страх и ревность были сильнее. «Теперь он будет смотреть только на меня», — убеждала она себя, но внутри всё сжималось в холодный комок. Весь остаток дня Максим был мрачен. Инцидент испортил атмосферу. Ангелина старалась держаться подальше, боясь, что он увидит правду в её глазах. Правда всплыла позже, ближе к закрытию. Бармен, парень с острым глазом и хорошей памятью, решил, что справедливость важнее страха. Он видел, как Ангелина проходила мимо того столика. Видел её быстрое движение рукой. Он не был уверен на сто процентов, но подозревал. И когда Максим, всё ещё хмурый, зашёл выпить кофе, бармен, наливая ему, осторожно, без имен, пробормотал: — Жалко Ленку. Такая тихоня. Странно это всё. Она всегда так тщательно всё перепроверяла. Прямо накануне видел, как она эти бокалы вытирала — до блеска. Как будто чувствовала, что ей попадёт. Максим замер с чашкой в руке. Его взгляд стал острым, аналитическим. — Что ты хочешь сказать, Артём? Бармен пожал плечами, делая вид, что просто болтает. — Да так… Говорят, кто-то видел, как Ангелина Юрьевна возле того столика крутилась перед самым приходом гостя. Может, поправила что ненароком. Она ж у нас энергичная и резкая.  Больше бармен не сказал ни слова. Но для Максима, знавшего Ангелину, её вспыльчивость, её способность к опрометчивым поступкам, этих слов было достаточно. Картинка сложилась мгновенно. Её странная отстранённость после инцидента. Её взгляд, которого она избегала. Её старания не попадаться ему на глаза. Ледяная волна прокатилась по его телу. Не гнева сначала. Разочарования. Глубокого, тошнотворного разочарования. Он поставил чашку, не допив, и медленно направился к стойке администратора. Ангелина что-то печатала, но по её напряжённой спине он видел — она чувствует его приближение. — Ангелина Юрьевна, — его голос прозвучал ровно, без интонаций, тем самым тоном, который она научилась бояться больше крика. — Ко мне в кабинет. Сейчас же. Она подняла на него глаза. В них мелькнул испуг, но она быстро взяла себя в руки, сделав безразличное лицо. — Что случилось? Я почти закончила с отчётом. — Бегом в кабинет! Не заставляйте меня повторять, — он развернулся и пошёл, не оглядываясь, будучи уверен, что она последует. В кабинете он не сел за стол. Он встал у окна, спиной к двери, ожидая. Когда она вошла и закрыла дверь, он медленно обернулся. Тишина была гробовой. — Лену уволили сегодня, — начал он, глядя куда-то мимо неё. — Я знаю. Печально. Но правила есть правила, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Да. Правила, — он кивнул. Потом перевёл на неё ледяной, пронизывающий взгляд. — И одно из главных правил здесь, да и везде — честность. Особенно между нами. Она почувствовала, как земля уходит из-под ног, но держалась. — Я не понимаю, о чём ты. — О хрустальном бокале, Ангелина. О том, как он оказался на самом краю стола. О том, что бармен Артём заметил тебя возле того столика. И о том, что Лена, по всем свидетельствам, была предельно аккуратна. Он сделал паузу, давая каждому слову вонзиться в неё, как нож. — Хочешь рассказать мне, что на самом деле произошло? Или мне самому подключить запись с камер и разобрать этот момент кадр за кадром? Хотя, думаю, мне уже и так всё ясно. Он подошёл к столу и облокотился на него, нависая над ней, хотя она стояла у двери. — Ты ревновала. Меня к Лене. И решила убрать её самым подлым способом. Подставила. Зная, что для неё эта работа — всё. Зная, что я не потерплю халатности. Ты использовала мои принципы, чтобы утолить свою ревность. Это так? Ангелина стояла, опустив голову. Все её защитные механизмы рухнули под тяжестью его спокойного, безжалостного анализа. Стыд жёг её изнутри, смешиваясь с паникой. — Она на тебя смотрела… — вырвалось у неё тихо, жалко, как оправдание ребёнка, пойманного на вранье. — Она на меня смотрела как на начальника, которого побаивается! — его голос впервые сорвался, в нём зазвучала настоящая, живая ярость. — Мы говорили о работе! Только о работе! После всего, что было между нами, после вчерашней ночи… Ты действительно могла подумать, что я… что она… Боже, Ангелина, ты совсем из ума выжила?! Он оттолкнулся от стола и прошёлся по кабинету, сжимая кулаки. — Я тебе доверял. Я думал, мы начали что-то настоящее. А ты… ты за один день, из-за одной своей дурацкой, необоснованной ревности, разрушила чужую жизнь и похоронила всё то, что мы пытались построить. Доверие. Его не купишь и не вернёшь такими подлостями. Он остановился перед ней. Его лицо было искажено болью и отвращением. Не к ней, а к ситуации, к её поступку. — Лену я восстановлю. Завтра же. С извинениями и компенсацией. А что делать с тобой, Ангелина Юрьевна… я не знаю. Потому что сотрудника, способного на такую подлость, я держать не могу. А женщину, которую я люблю, но которая способна на такое… я, кажется, боюсь. Эти слова прозвучали тише, но были страшнее любого крика. Она увидела в его глазах не только гнев, но и щемящую, настоящую боль. Боль от предательства. От того, что образ той дерзкой, но честной женщины, в которую он влюбился, вдруг дал трещину, обнажив что-то мелкое и гадкое. Ангелина не нашла слов. Не было оправданий. Не было даже сил на обычную ярость. Было только леденящее душу понимание, что она всё испортила. Сама. Своими руками. И теперь стоит перед ним не как любовница, не как ценный сотрудник, а как предатель, на которого он смотрит с таким разочарованием, что ей захотелось провалиться сквозь землю. — Выйди, — тихо сказал он, отвернувшись к окну. — Просто выйди. Я не могу и не хочу на тебя даже смотреть сейчас. И она вышла. Медленно, как в тумане. Зная, что за этой дверью остался не просто разгневанный начальник. Остался человек, чьё доверие она только что разбила вдребезги, как тот дурацкий хрустальный бокал. И как его теперь склеить — она не имела ни малейшего понятия. Дверь кабинета закрылась за ней с глухим, безжизненным щелчком. Не было оглушительного хлопка, не было демонстративного ухода. Просто тихий звук, который отрезал её от него и от того человека, которым она была секунду назад — влюблённой, счастливой, уверенной в своём праве. Она сделала несколько шагов по коридору, и ноги сами понесли её не к залу, а в узкую служебную лестницу, где пахло моющими средствами и одиночеством. Она толкнула тяжёлую металлическую дверь, прошла несколько ступенек вниз и остановилась, прислонившись лбом к холодному бетону стены. И тут её накрыло. Не истерика, не крик. Тихий, леденящий ужас осознания. То, что она наделала. Лена с её испуганными, честными глазами. Его лицо — не злое, а... раздавленное. Разочарованное. Таким она его ещё не видела. Никогда. «Я всё испортила. Всё. Из-за какой-то... ерунды. Из-за призрака. Он же говорил... он же вчера...» Воспоминание о вчерашней ночи, о его утренних поцелуях, о том, как он называл её «королевой» и «своей девочкой», ударило с такой силой, что её просто вывернуло наизнанку. Стыд был таким острым, таким физическим, что перехватило дыхание. Из груди вырвался первый, надломленный звук — не плач, а скорее стон, как у раненого зверя. Потом слёзы хлынули сами, тихим, неудержимым потоком. Она не рыдала. Она стояла, уткнувшись лицом в собственную ладонь, и слёзы текли сквозь пальцы, капая на грязный бетон ступеней. Она плакала не от обиды на него. Она плакала от ненависти к себе. К своей глупости, к своей подлости, к этой чудовищной слабости, которая в один миг превратила её из любящей женщины в мелкую, мстительную интриганку. «Как я могла? Как я посмела? После всего, что он для меня сделал... после того, как поверил...» Каждое его слово в кабинете возвращалось и вонзалось в неё с новой силой. «Доверие не купишь... похоронила всё, что мы строили... боюсь...» Он боялся её. Теперь он боялся её. Эта мысль была самой страшной. Она просидела так, пока слёзы не иссякли, оставив после себя пустоту и тяжёлую, свинцовую усталость. Лицо было опухшим, в горле стоял ком. Она встала, но ноги подкосились, и она чуть не упала. Медленно, как автомат, она спустилась вниз, в уборную для персонала, умыла ледяной водой лицо. Отражение в зеркале было чужим: красные, заплаканные глаза, бледная кожа, выражение полной потерянности. Остаток дня прошёл в тумане. Она делала свою работу — отвечала на звонки, проверяла брони, отдавала распоряжения. Но всё это была не она. Какое-то пустое тело, заученно выполняющее функции. Она избегала смотреть в сторону его кабинета. Боялась встретиться с ним взглядом. Боялась увидеть в его глазах то, что уже видела, — холодное отторжение. Когда рабочий день официально закончился, она не стала задерживаться. Не пошла к нему. Не написала. Она просто собрала свои вещи, накинула куртку и вышла на улицу. Вечер был тёплым, но её пробирала дрожь. Она села в такси и назвала адрес. Свой адрес. Не его. Всю дорогу она смотрела в окно, но не видела города. Она видела его лицо. И кота. Барсика. Он остался у Максима. Вчерашняя уютная мысль о «нашем общем коте» теперь была похожа на злую насмешку. Их общего уже ничего не осталось. Теперь был её кот в его доме. И её пустая квартира. Она открыла дверь. Тишина встретила её таким густым, давящим одиночеством, что она чуть не задохнулась. Не было мурлыканья, не было топота мягких лап. Не было его запаха, который ещё вчера витал на её подушке. Она прошла в спальню, не включая свет, и упала на кровать лицом в подушку. Больше слёз не было. Была только эта всепоглощающая, чёрная пустота и одно-единственное, отчётливое, жгучее чувство: вина. Она сама выкопала эту пропасть. Сама оттолкнула его. И теперь лежала здесь, одна, в тишине, которую нарушал только гул холодильника на кухне, и думала о том, что, возможно, это и есть её настоящее место. Не рядом с ним, в его светлом, чистом мире, а здесь. В одиночестве, которое она сама себе и устроила, поддавшись самой низкой, самой грязной своей части. И за это ей теперь предстояло платить. Не штрафом и не выговором. Одиночеством. И потерей самого важного человека в её жизни. Ей казалось, что наказание уже началось. Ночь была невыносимой. Тишина в квартире звенела, каждый привычный звук — скрип дома, шум лифта в подъезде — казался громким и враждебным. Ангелина ворочалась в постели, и простыни, пахнущие стиральным порошком, а не им и не котом, казались чужими, холодными. Пустота была физической. Особенно остро она ощущала отсутствие Барсика. Не его мурлыканья, не его тепла у ног. Эта маленькая, пушистая частичка её обычной жизни осталась там, с ним. И эта мысль доводила её до отчаяния. Кот был последней ниточкой, связывающей её с тем миром, который она сама же и разрушила. Миром, где она была счастлива. Она взяла телефон. Экран ярко вспыхнул в темноте, ослепляя. Было три часа ночи. Она открыла чат с ним. Их последние сообщения были утром — его «Доброе утро, королева» с эмодзи солнца и её смайлик в ответ. Это казалось теперь какой-то насмешкой из параллельной вселенной. Пальцы дрожали. Она не хотела разговоров. Не могла вынести его голоса сейчас — холодного, разочарованного, или, что хуже, вежливо-равнодушного. Любые слова, любые объяснения были бы фальшивыми и бесполезными. Они только усилили бы её стыд. Но ей нужен был Барсик. Отчаянно нужен. Хоть какая-то частичка нормальности, тепла, живого существа, которое не будет её судить, а просто прижмётся и будет мурлыкать. Кот был её спасательным кругом в этом море самоотвращения и одиночества. Она набрала короткое сообщение. Без обращений. Без смайлов. Сухие, почти деловые слова, которые должны были скрыть всю бурю внутри: Привези, пожалуйста, Барсика. Оставь у двери. Ключ под ковриком. Она перечитала. Звучало как приказ. Как откуп. Но иначе она не могла. Добавила в конце, почти машинально: Спасибо. Она нажала «отправить» и тут же выключила телефон, боясь увидеть ответ «пишет...», любой знак его реакции. Она просто бросила эту просьбу в ночь, как записку в запечатанной бутылке, не ожидая, что её прочтут, а уж тем более выполнят. Не сейчас. Не после того, что она натворила. Затем она зарылась лицом в подушку, ожидая, что сон, если он вообще придёт, будет чёрным и беспробудным. --- На другом конце города Максим тоже не спал. Он сидел в своём кабинете дома, перед потухшим камином, и смотрел на спящего на диване Барсика. Кот, казалось, был единственным существом во вселенной, которого не волновали сегодняшние драмы. Телефон на столе вибрировал, отбрасывая тусклый свет на полированное дерево. Он взглянул на экран. Увидел её имя. Сердце, которое весь вечер было сжато в тугой, болезненный комок, дрогнуло. Он открыл сообщение. Короткое. Резкое. Без «привет», без «извини». Просьба, граничащая с требованием. И это «пожалуйста», втиснутое посередине, звучало не как вежливость, а как отчаянная попытка сохранить хоть какие-то приличия. «Привези Барсика. Оставь у двери.» Он всё понял. Сразу. Она не хочет говорить. Не может видеть его. Ей нужен кот. Не как предлог для встречи, а как единственное живое существо, которое не осудит её за сегодняшний ужас. Кот — это её якорь в реальность, её последняя связь с тем чувством «дома», которое они начали строить и которое она же и подожгла. Он посмотрел на спящего Барсика. Увезти его сейчас, посреди ночи? Разбудить, посадить в переноску, отвезти обратно в ту пустую квартиру, где она сейчас одна, выплакивает глаза? Где нет ни его запаха, ни утреннего смеха, ни их общих глупостей — только стыд и одиночество? Ему стало невыносимо жаль её. Да, он был в ярости. Да, его доверие было подорвано. Но за этой её подлостью, за этой мелкой, ревнивой выходкой, он видел то же, что видел всегда — её ранимую, испуганную душу, которая защищается как умеет: нападением, хамством, подлостью. Она так боялась потерять его, что сделала всё, чтобы потерять наверняка, не думая об этом.  И это «сильно его любит», которое он прочитал между строк этого сухого сообщения, между этим «оставь у двери», обожгло его сильнее любой её брани. Она любила. До паники. До безумия. До готовности совершить подлость. И он... он тоже любил. Даже сейчас. Особенно сейчас, когда она была где-то там, с разбитым сердцем и раздавленной гордостью, прося вернуть ей кота, потому что больше просить ей нечего. Он не стал писать в ответ. Не стал звонить. Он просто встал, осторожно разбудил Барсика, который недовольно промычал, усадил его в переноску, взял ключи и вышел. Ночь была тихой. Он ехал по пустынным улицам, и в голове не было плана, что сказать. Он и не собирался ничего говорить. Он просто выполнит её просьбу. Привезёт кота. Оставит у двери. Как она просила. Он подъехал к её дому, взял переноску с засоней Барсиком и ключ из-под коврика. Открыл дверь. В прихожей пахло одиночеством. Он поставил переноску на пол, открыл дверцу. Барсик не спеша выбрался, потянулся, обнюхал знакомую территорию и, не обращая на него внимания, направился в сторону кухни, наверное, в поисках миски. Максим постоял секунду в темноте чужой прихожей. Он мог уйти. Так и было задумано. Но что-то держало его. Неловкость? Остаток ответственности? Любовь? Вместо этого он сделал шаг внутрь. Негромко, но чётко, зная, что она его слышит, даже если делает вид, что спит, сказал в темноту квартиры: — Барсик дома. Миска и лоток — в сумке. Спокойной ночи, Ангелина. Он не ждал ответа. Не ждал, что она выйдет. Он просто повернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Он дал ей то, о чём она просила — кота и отсутствие разговора. Но своим приходом, своим голосом в тишине её квартиры, он дал понять главное: он не стёр её из своей жизни. Не стал мстить молчанием на молчание. Он просто был рядом, даже на таком вот, странном, дистанционном уровне. Потому что понимал. Потому что любил. Даже сейчас. Особенно сейчас. А она, лежа в постели и затаив дыхание, слышала, как хлопнула дверь переноски, как он сказал эти слова. И слёзы снова навернулись на глаза, но теперь от другого — от этой непрошеной, ненужной, но такой спасительной доброты, которая больно резанула по её совести и в то же время дала крошечную, слабую надежду. Может, не всё потеряно. Может, если он смог понять даже это, то сможет понять и её. Когда-нибудь… но не сейчас.  Она лежала, не дыша, пока за дверью не смолк звук его шагов. В тишине, внезапно ставшей ещё громче, чётко отдался щелчок замка. Он ушёл. Он действительно просто привёз кота и ушёл. Ангелина сорвалась с кровати и бросилась в прихожую. В темноте светились два зелёных фосфорических кружочка. Барсик, выгнув спину от потягушки, смотрел на неё с немым вопросом. — Барсик... — выдохнула она, и голос сорвался на шепот. Она упала на колени на холодный паркет и схватила кота в охапку, зарылась лицом в его густую, пахнущую чужой квартирой и дорогой мебелью шерсть. Барсик сначала вздрогнул, выгнулся, но потом, почувствовав знакомое дрожание её рук, её прерывистое дыхание, смягчился. Он не стал мурлыкать. Он замер, приняв эту бурю, позволив ей прижиматься к себе так сильно, что, казалось, кости затрещат. — Прости, прости, прости... — шептала она в его шерсть, и слёзы текли ручьями, впитываясь в пушистый бок. — Я одна... я всегда одна... Я всё порчу... всё ломаю... Боль была не душевной. Она была физической. Острая, режущая спазма под рёбрами, ком в горле, давящий так, что не продохнуть. Ей казалось, что её сердце — это тот самый разбитый хрустальный бокал: осколки впиваются в грудь при каждом вздохе, при каждой мысли о нём, о его лице в кабинете, о словах «я, кажется, боюсь». — Он меня боится... — вслух произнесла она, и от этого стало ещё больнее. — Все боятся. Или предают. Или уходят, бросая. Потому что я... я неправильная. Я ядовитая. Она сидела на полу в темноте, прижимая к себе тёплое, безмолвное животное. Барсик терся мокрым от слёз носом о её подбородок, тихо мурлыкая, пытаясь успокоить, как умел. Но его мурлыканье не помогало. Оно лишь подчёркивало глубину её одиночества. Вот он, единственный, кто остался. Кто не ушёл. Кто не мог уйти, потому что был зависим. Потому что был котом. Вся её вселенная сжалась до размеров этой тёмной прихожей и живого комка шерсти в её объятиях. — Только ты, — рыдала она, — только ты меня не бросил. Потому что ты не понимаешь... какой я стала... какая я на самом деле... Ей казалось, что стены квартиры давят на неё, отражая и умножая её мысли. «Виновата. Всегда виновата». Это была не новая мысль. Это был старый, знакомый рефрен всей её жизни. Каждые сломанные отношения, каждое несостоявшееся доверие — всё упиралось в это. В её неумение быть мягкой, правильной, послушной. В её дикий, колючий нрав, который она прятала под маской уверенности, а на самом деле это был просто страх. Страх, что её снова ранят, и потому она ранила первой. — Никто не понимает... — шептала она, глотая слезы. — Что эта злость... она от боли. От того, что так... безумно... страшно любить и бояться потерять каждую секунду. Барсик тихо мяукнул, вывернулся из её цепких рук, но не ушёл. Он сел рядом, уткнулся лбом в её колено и начал вылизывать её руку, грубоватым язычком проводя по коже. Этот маленький, заботливый жест окончательно раздавил её. Она снова притянула его к себе, уже не так жадно, а с бесконечной, усталой нежностью. — Ты даже плачешь, — прошептала она, глядя, как при свете уличного фонаря, падающего из окна, по тёмной шёрстке на мордочке кота катится одинокий, блестящий след. Это была, конечно, не слеза. Просто влага от её щёк, или что-то ещё. Но в её искажённом болью восприятии это стало знаком. Знаком того, что её боль настолько огромна, настолько всепоглощающа, что её чувствует даже это маленькое, молчаливое существо. Даже кот. И она осталась сидеть так на полу, в холодной прихожей, прижимая к груди единственное живое существо, которое не требовало от неё объяснений, не осуждало, а просто было.  Шанс на спасение?  Нет. Слишком громко. Это было просто тихое, пушистое напоминание о том, что она ещё дышит. Что завтра будет ещё один день. И ей придётся в нём жить. С этим грузом. С этой болью. С этим пониманием, что, возможно, единственный человек, который увидел за её колючками что-то настоящее и ценное, теперь смотрит на неё с разочарованием и страхом. А в тишине квартиры, нарушаемой лишь её прерывистым дыханием и тихим мурлыканьем кота, звенела одна-единственная, невыносимо горькая мысль: «Я сама. Это всегда я сама». И от этой мысли не было спасения. Даже в пушистых объятиях Барсика.