От удара до любви

Дождь сеял назойливой изморосью, превращая вечернюю дорогу в чёрное зеркало. Мерседес Максима Левина мягко тормозил перед поворотом на набережную, когда сзади раздался оглушительный скрежет, а тело Максима рвануло вперед, несмотря на ремень безопасности. — Блядь, — тихо, но отчётливо выругался Семен, водитель, уже глядя в зеркало заднего вида. — Въехали. Сейчас, Максим Николаевич, разберусь. Максим лишь вздохнул, отложив планшет. Хлопнула дверь, за окном поплыли отрывистые фразы Семена, сначала попытки установить контакт, потом нарастающее возмущение. И вдруг – новый голос. Женский. Низкий, хрипловатый от волнения или от привычки курить, и насквозь пронизанный таким матом, что даже Семен, видавший виды, на секунду, видимо, опешил. — …Да пошёл ты нахуй со своим регистратором! Ты полз, как уёбище слепое! Я тебя обгоняла, а ты газу дал! Сам и виноват, блядь, шофёр ёбаный! Интересно, подумал Максим, прислушиваясь. Обычно в таких ситуациях или истерика, или слёзы, или заикание. А тут – такой сочный, почти художественный разбор полётов с полным лексическим размахом. Ему стало любопытно. Он вышел из машины. Дождь тут же принялся засыпать мелкой пылью его кашемировое пальто. Перед ним разворачивалась сцена: Семен, красный от ярости, и она. Она была на вид его возраста. В брюках, которые сидели на ней не как на манекене из бутика, а как на живом теле, в потрёпанной кожаной куртке, накинутой на черную рубашку. Волосы смертоносно черного цвета. И лицо… Не классически красивое, а сильное. Резкие брови, яркий рот, стёртая помада. И глаза – зеленые, как цветущий пруд, и бросающие такие искры, что дождь, кажется, должен был шипеть, попадая на неё. — …Давайте вашу страховку, и не морочьте мне голову! У меня дела! – она тыкала пальцем в грудь ошарашенному Семену. — Ангелина Юрьна Изосимова, — с вызовом прочёл Семен её имя по водительскому удостоверению, — вы ведь нарушили! — А ты, Семён Валерьевич, — она парировала, пробежав глазами по его правам, — слепой как крот! Не «Юрьна», а «Юрьевна» выучи, блядь, раз грамотей! И сдавай назад свои права, коли ездить не умеешь! Она резко обернулась. Взгляд скользнул по Максиму, оценивая – пальто, часы, позу. Оценка явно была негативной. Ещё один богатый мудак. — А, хозяин прибежал! – её голос не сбавил оборотов. – Контролируй своих ублюдков, которые на дороге правила забывают! Он меня подрезал, я со всей дури… — Я слышал, — перебил её Максим, его голос был тихим лезвием на фоне её ругани. — Очень аргументированно и… образно. Вы, часом, не филолог? Она на секунду сбилась, глаза сузились. — Ты чего, клоун? Иди отсюда, пока я тебе, блядь, въехала не в бампер, а в рожу твою самодовольную! Семен сделал шаг вперёд, но Максим едва заметно остановил его жестом. — Нет уж, Ангелина Юрьевна. Раз уж вы так художественно описали ситуацию, давайте разберёмся. Ваш «Хёндай» врезался в мой мерседес. У меня есть регистратор, у вас – только богатый внутренний мир и нецензурная лексика. Я предлагаю простое решение: вы оплачиваете ремонт, и мы забываем этот… культурный шок. — Иди ты нахуй со своими предложениями! — выдохнула она, но в её взгляде, помимо ярости, промелькнуло что-то ещё. Усталость. Глухая, знакомая Максиму усталость от всего этого – от дождя, от пробок, от мужиков в дорогих машинах. И почему-то именно это задело его. Не наглость, а эта усталость под броней мата. — Не пойдёт, — сказал он, и вдруг улыбнулся. Не ехидной улыбкой, а какой-то странной, понимающей. — Тогда альтернатива. Вы не платите за ремонт. Она с подозрением посмотрела на него. — Вместо этого вы идёте со мной выпить горячего кофе и… продолжить дискуссию в более цивилизованных тонах. Хотя, боюсь, без вашего колорита будет скучно. Она замерла. Казалось, дождь перестал стучать по крыше. Потом она медленно, очень медленно поднесла руку ко лбу, а затем резким, яростным жестом показала ему средний палец. Длинный, с острым красно-черным ногтем. — Вот тебе моя цивилизованная дискуссия, дорогой. Иди, выпей кофе в своей блядской карете один. И да, передай своему шофёру – пусть научится, сука, ездить. Она развернулась и пошла к своему помятому «Хёндаю», походкой человека, который не боится ни дождя, ни угроз, ни мудаков на мерседесах. Максим не стал её удерживать. Он смотрел, как она садится в машину, с силой хлопает дверью и, подрезая его мерс, уезжает в потоках дождя. Семен выдохнул: — Ну и стерва, прости Господи. Вызовем ГАИ? — Нет, — тихо сказал Максим, всё ещё глядя вслед уплывающим красным огонькам. На его губах всё ещё играла та странная улыбка. Он почувствовал прилив адреналина, которого не испытывал на совещаниях уже лет десять. — Починим за свой счёт. — Но она же… — Она показала мне фак, Семён. Самый честный аргумент за последние годы. — Он потянулся к телефону в кармане пальто. — Найти мне всё про Ангелину Юрьевну Изосимову. И отменить все встречи на завтра. Он знал, что они ещё увидятся. И в следующий раз он не станет предлагать кофе. Он просто придет и скажет то, что нужно. А она, возможно, снова пошлёт его. Но уже не с такой яростью. Может, даже с той самой усталой улыбкой, которую он успел разглядеть под слоем гнева и мата. Это была авария, после которой захотелось не просто починить машину, а разобраться во всём, что разбилось и поцарапалось в его слишком правильной, слишком предсказуемой жизни.