От удара до любви

Лето в городе выдалось невыносимым. Воздух был густым и раскалённым, а в «Гравитации» случилось очередное ЧП — центральный кондиционер на основном этаже вышел из строя. Весь день зал напоминал баню, даже несмотря на открытые окна и работающие вентиляторы. К концу смены Ангелина чувствовала себя, как выжатый лимон. Форма администратора — строгий пиджак и юбка-карандаш из плотной ткани — превратилась в орудие пытки. Едва переступив порог кабинета Максима, где хоть немного спасал старый, но верный оконный кондиционер, она издала стон облегчения. Не говоря ни слова, она сбросила туфли в угол, расстегнула и стянула с себя пиджак, бросив его на стул. Потом, стоя посреди комнаты, потянулась, пытаясь размять затекшие плечи. На ней осталась только лёгкая шёлковая блузка, прилипшая к спине, и юбка. Максим, сидевший за столом с бумагами, поднял глаза. Увидев её действия, он медленно отложил ручку, и на его губах появилась знакомая, чуть насмешливая улыбка. — Что-то я сегодня не рассчитывал на столь… откровенную благодарность за массаж, — произнёс он с лёгким притворным смущением. — Или это в честь аномальной жары решила стриптиз устроить? Ангелина фыркнула, вытирая платком капли пота на шее. — Очень смешно, клоун. Просто тут хоть немного дышать можно. А в зале — ад кромешный. Я там за день, кажется, пять кило воды испарила. Вся липкая. — На твоём месте я бы сегодня всех отпустила пораньше. Люди же в обморок падать начнут. — Подумаю над этим, — он встал и подошёл к ней. — Но сначала — пациент. Ложись. Сегодня, думаю, на спину. Раз уж ты уже почти в боевой готовности. Она с неохотой плюхнулась на диван, лёжа на спине, раскинув руки. Он сел рядом, на край, и без предисловий положил ладонь ей на лоб. — Горячая. Но живая. — Потом его пальцы перешли к её вискам, начав делать лёгкие, круговые движения. — Сегодня буду беречь силы. Просто чтобы голова не раскалывалась. Она закрыла глаза, и через мгновение вздохнула от облегчения. Его прохладные пальцы на горячей коже были божественны. — Ты всё-таки волшебник, — пробормотала она. — Жаль, только на массаж годный. — О, благодарю за лестную оценку моей профпригодности, — отозвался он, перемещая пальцы к её шее. — А что ещё нужно от начальника? Карьерный рост? Повышение зарплаты? Не дождешься.  — От моего начальника нужно, чтобы кондиционеры чинил, — огрызнулась она, но уже без злости. Он рассмеялся, и смех его был таким же тёплым и расслабленным, как и его прикосновения. Они проговорили ещё полчаса ни о чём — о дурацких гостях, о новом поставщике овощей, который привёз помидоры, похожие на пластиковые муляжи. О том, как Барсик утром устроил охоту на её тапок. О Лене, которая, к слову, стала гораздо увереннее в работе и больше не бросала на Максима пугливых взглядов. Тему любви, чувств, их будущего они снова обошли стороной. Но сейчас в этом не было прежней тягостной напряжённости. Было просто… удобно. Как будто они нашли свой, особый ритм, в котором слова были не так уж важны. Важнее были его руки, снимающие её усталость, её доверие, позволяющее ему это делать, и этот тихий вечер в прохладном кабинете, где они могли просто быть собой — уставшим начальником и его вечно всем недовольной, но незаменимой администраторшей, которая после работы превращалась просто в женщину, нуждающуюся в минуте покоя и прохладных пальцах на своих висках. Вечер тянулся лениво. После массажа Ангелина сидела на диване, всё ещё наслаждаясь остаточной прохладой от его рук. Жажда дала о себе знать — в горле пересохло. — Можно воды? — кивнула она в сторону стола, где стоял его личный стакан с недопитой минералкой. — Конечно, — он отвлёкся от какого-то отчёта на планшете. Она встала, подошла к столу и потянулась за стаканом. Но пальцы, расслабленные после массажа, подвели. Стакан выскользнул, опрокинулся, и ледяная вода широким потоком выплеснулась прямо на неё, залив грудь и живот. — Ах! Сука! — вскрикнула она, отпрыгнув, но было поздно. Тонкая шёлковая белая блузка мгновенно промокла насквозь, прилипнув к коже и став абсолютно прозрачной. Под ней отчётливо проступили контуры практичного, сексуального кружевного бюстгальтера. На секунду в кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и каплями воды, падающими с её блузки на пол. Ангелина замерла, сгорая от стыда, глядя на мокрое пятно, идеально обрисовавшее её формы. А потом медленно подняла взгляд на Максима. Он сидел, откинувшись в кресле, и смотрел. Не как похотливый барин, а с тем самым, ехидным, изучающим интересом, который она так хорошо знала. Его взгляд скользнул от её смущённого лица вниз, к прозрачной ткани, задержался на секунду и вернулся обратно. На его губах расплылась медленная, довольная ухмылка. — Ну что ж, — произнёс он, и в его бархатном голосе зазвучали знакомые нотки насмешки. — Признаюсь, я ожидал многого от наших вечерних сеансов. Но на демонстрацию нижнего белья… честно говоря, не рассчитывал. Хотя, должен отметить, вкус у тебя отменный. Красивый лифчик. Очень… стимулирующий рабочую атмосферу. Ангелина почувствовала, как по её щекам разливается жар, смешиваясь с холодом от воды. Ярость, привычная и почти успокаивающая в своей предсказуемости, закипела внутри. — Да пошёл ты! — выпалила она, инстинктивно скрестив руки на груди, что только сильнее подчеркнуло контуры. — Это случайность, придурок! — Случайность — лучший дизайнер, — философски заметил он, явно получая удовольствие от её реакции. — Но, если серьёзно, ты вся мокрая. Сейчас простудишься. У меня есть футболка, можешь переодеться. — Он сделал движение, чтобы встать и достать её из шкафа, но его глаза всё ещё смеялись. — Давай сюда футболку быстрее! — огрызнулась она, но понимала, что выйти в зал в таком виде — самоубийство. — И просто… отвернись. Он притворно вздохнул и, подняв руки в знак капитуляции, развернул кресло к окну. — Не смотрю. Обещаю. Хотя лишаю себя зрелища, достойного… ну, очень дорогой бутылки коньяка, которую ты когда-то разбила. Ангелина, бормоча проклятия, стянула с себя мокрую блузку. Воздух в кабинете, ещё недавно казавшийся прохладным, теперь обжёг её обнажённые плечи. Она стояла в одном бюстгальтере и юбке, чувствуя себя невероятно уязвимой и одновременно злой до безумия. Быстро натянула на себя его просторную, пахнущую его одеколоном и чистотой чёрную футболку. Ткань была мягкой и мгновенно впитала остатки влаги с кожи. — Готово, — буркнула она. Он развернулся. Его взгляд скользнул по ней в его слишком большой футболке, которая делала её беззащитной и даже молодой. Ухмылка сменилась на более мягкую, почти нежную улыбку. — Тебе идёт. Выглядишь… менее официально. Но всё так же вызывающе. — Заткнись, — сказала она беззлобно, плюхнувшись обратно на диван. — И давай закончим этот день без катастроф. Он рассмеялся, соглашаясь, но в воздухе ещё долго витало это смешанное чувство смущения, злости и той странной, игривой близости, которую даже пролитая вода не смогла разрушить, а лишь подчеркнула по-новому. За окном садилось солнце, окрашивая небо в персиковые тона. Обычно в это время они заканчивали, и она уходила домой, к своему коту и тишине. Но сегодня мысль о том, чтобы отпустить её в эту пустую, пусть и обжитую, квартиру, показалась ему невыносимо одинокой. — Слушай, — начал он, и его голос в тишине кабинета прозвучал немного непривычно. — У меня сегодня нет настроения сидеть здесь с бумагами. И у тебя, судя по всему, тоже нет планов на триумфальное возвращение в мир одиночества. Она немного напряглась.  — А что предлагаешь? Сгонять в соседний бар, где ты будешь смотреть, как я пью пиво и ругаюсь с барменом из-за несолёных орешков? Он рассмеялся. — Нет. Я предлагаю… остаться здесь. Но не так. Я хочу пригласить тебя в ресторан. Не как начальник. И не как пациента на массаж. А просто… как человек, который хочет поужинать в хорошей компании. Здесь, в «Гравитации». После закрытия. Только мы двое. Без гостей, без официантов. Просто посидеть. Отдохнуть. Ангелина смотрела на него, и в её глазах мелькнуло привычное недоверие, смешанное с искренним удивлением. — Ты… приглашаешь меня на ужин? В свой же ресторан? Это что, новая форма корпоратива для одного сотрудника? — Это форма «мне скучно и одиноко, и тебе, кажется, тоже», — поправил он её, и в его тоне не было ни шутки, ни давления. Была простая констатация. — Мы можем заказать всё, что захочешь. Шеф ещё на кухне. Или… я могу сам что-нибудь приготовить. Если не боишься пищевого отравления. Она молчала, обдумывая. Мысль провести вечер здесь, но не в роли администратора, а в роли… гостьи? Подруги? Была странной и заманчивой. Дома действительно ждала только пустота. — А что будет? — наконец спросила она, подозрительно щурясь. — Опять разговоры о винных листах и поставщиках? — Клянусь, ни слова о работе, — он поднял руку, как мальчишка. — Только светская беседа. Можешь хоть всю смену материться, я не сделаю замечание. Обещаю. Уголки её губ дрогнули в намёке на улыбку. — Ладно, — выдохнула она. — Давай. Только если твоё «что-нибудь приготовить» — это не яичница. Её мне в «Панораме» на всю жизнь хватило. — О, — он с комическим ужасом прижал руку к груди. — Удар ниже пояса. Он взял телефон, отдал короткие распоряжения, а потом развернулся к ней. — У нас есть час, пока всё приготовят. Хочешь… я сделаю массаж? Или просто посидим? — Сделай, — сказала она, ложась на диван, и в её голосе прозвучала непривычная мягкость. Он положил руки ей на спину, и на этот раз его прикосновения были ещё более бережными, почти нежными. Они молчали, но тишина эта уже не была тягостной. Она была наполненной ожиданием. Ожиданием простого вечера, простого ужина и возможности побыть просто двумя людьми, которые устали от ролей, которые на себя надели. Это был маленький, но очень важный шаг. От массажного кабинета — к общему столу. От прошлых ран — к возможному будущему, которое они начинали выстраивать так осторожно, по одному вечеру за раз.

***

Ужин был, вопреки ожиданиям Ангелины, идеальным. Не потому что блюда были изысканными, а потому что атмосфера была… лёгкой. Они сидели за столиком у окна в пустом зале, при свечах, которые Максим нашёл где-то в подсобке. Говорили о чём угодно, кроме работы. Он рассказывал смешные истории из своей студенческой юности, она — о проделках Барсика. Они смеялись. По-настоящему. Без подтекста, без скрытых уколов. Но когда тарелки опустели, а разговор на какое-то время иссяк, Ангелина почувствовала странную неловкость. Эта романтичная обстановка, тишина, свечи — всё это было слишком правильно. Слишком не по ним. Она привыкла к его кабинету, к массажу, к их колким перепалкам. А эта тишина и покой стали давить. Она отпила последний глоток вина, поставила бокал и посмотрела на Максима через пламя свечи. — Знаешь, — начала она, и в её глазах заискрился знакомый, озорной огонёк. — Всё это, конечно, очень мило. Свечи, тишина, хорошее вино… Но, блин, как-то скучно стало. Как у пенсионеров. Он поднял бровь, улыбаясь. — О, прости, я, кажется, недооценил твою потребность в острых ощущениях. Хочешь, вызову акробатов? Или фокусника? — Не, — махнула она рукой. — Давай сделаем проще. Давай свалим отсюда. Пойдём в какой-нибудь… дешёвый, вонючий бар. Тот, где пиво дешевле воды, орешки — прошлогодние, а по телевизору круглые сутки футбол. И набухаемся там в стельку. Как нормальные люди. Он смотрел на неё, и его улыбка становилась всё шире. Он понял. Ей было тесно в этих стерильных, идеальных рамках, которые он сам же и создал для этого вечера. Ей нужен был глоток той самой, живой, грубой, настоящей жизни, из которой они оба выросли, но которая всё ещё была их частью. — Ты уверена? — переспросил он. — В таком баре, знаешь ли, могут и не понять, что ты — администратор элитного ресторана. И что я — его владелец. — Тем лучше, — она уже встала, глаза горели азартом. — Там мы будем просто Ангелиной и Максимом. Идешь? Он откинулся на спинку стула и рассмеялся — громко, искренне, так, как не смеялся, кажется, сто лет. — Чёрт возьми, конечно, иду. — Он встал, скинул пиджак и расстегнул воротник рубашки. — Но только давай договоримся: я не буду петь песни. А то потом придётся увольнять всех свидетелей. — Договорились, — она схватила свою сумочку. — Зато я, может, спляшу на столе, если разойдусь. — Обещаю вызвать скорую, если ты с него упадёшь, но сначала полюбуюсь, — парировал он, уже открывая ей дверь. Они вышли на улицу, в тёплую летнюю ночь, и вместо того чтобы сесть в его «Мерседес», он поймал такси. Он назвал адрес какого-то заведения на окраине, о котором, видимо, знал. Ангелина сидела рядом, глядя на мелькающие огни, и чувствовала прилив того самого, давно забытого безбашенного веселья. Это была не попытка убежать от чего-то. Это было возвращение к чему-то настоящему, простому и общему. К той самой жизни, где нет места пафосу и сложным правилам, а есть только тёплое пиво, громкая музыка и человек рядом, с которым можно забыть обо всём на свете. И впервые за долгое время она чувствовала, что это — именно то, что им обоим сейчас нужно.  Бар, в который они приехали, оказался именно таким, как она хотела: душным, шумным, пропахшим пивом, сигаретным дымом и дешёвым парфюмом. Музыка гремела так, что слова приходилось выкрикивать. Ангелина, скинув на стул уже ненужный здесь пиджак, с азартом принялась за дело. Она пила быстро, жадно, как будто пыталась догнать что-то упущенное или, наоборот, убежать. Пиво, потом текилу, потом ещё пиво. Максим, сидя рядом, пил своё виски медленно, растягивая один бокал на несколько её порций. Его опыт и природная стойкость делали своё дело — алкоголь почти не влиял на него. А она, не привыкшая к таким возлияниям, опьянела стремительно. Сначала она просто громко смеялась и болтала всякую чушь, хватая его за руку и тыкая пальцем в какой-то дурацкий плакат на стене. Потом её взгляд стал мутным, движения — размашистыми и неловкими. — Эй, клоун, — прокричала она ему в ухо, едва не опрокинув свой бокал. — Ты знаешь, что у этого бармена… у него уши как у Барсика! Смотри! Потом её внимание переключилось на соседний столик, где сидела компания из трёх молодых парней. Они уже поглядывали в её сторону с интересом. Ангелина, потеряв всякую осторожность, вдруг поднялась и, пошатываясь, направилась к ним. — А вы чё такие тихие? — заявила она, опираясь ладонями о их стол. — Музыка-то какая! Танцевать надо! Один из парней, ухмыльнувшись, что-то сказал в ответ, другой потянулся, чтобы усадить её к себе. Максим, наблюдавший за этим с нарастающим напряжением, встал так резко, что его стул с грохотом упал назад. В два шага он оказался рядом, обхватил Ангелину за талию и мягко, но неуклонно оттащил от стола. — Нам пора, солнышко, — сказал он ей на ухо, но его взгляд, холодный и предупреждающий, был обращён к парням. Те, оценив его размеры и выражение лица, благоразумно отступили. — Какой пора? — она попыталась вывернуться, но её движения были ватными. — Я же только разошлась! Я хочу танцевать! — Ты уже достаточно потанцевала. И выпила. Хватит, — его голос звучал твёрдо, без возможности обжалования. Он подхватил её пиджак, накинул ей на плечи и, почти неся, повёл к выходу, бросив на барную стойку купюру, не считая сдачи. На улице свежий воздух ударил ей в лицо, и её слегка закачало. Она прислонилась к стене, пытаясь сообразить, что происходит. — Ты… ты испортил всё, — обвиняюще прошипела она, но сил для скандала уже не было. Он не стал спорить. Поймал первую же проезжающую машину, открыл дверь и усадил её на заднее сиденье, сам сел рядом, коротко бросив водителю адрес.  В такси она почти сразу обмякла, голова упала ему на плечо. Она что-то бормотала — то ли ругательства, то ли обрывки мыслей. Максим молча смотрел в окно, одной рукой придерживая её, чтобы она не съехала. Он не злился. Он видел, что этот запой был не весельем, а попыткой выплеснуть всё, что в ней ещё кипело: остатки обиды, злости, усталости, да и просто накопившееся за годы напряжение. Она не умела пить культурно, она пила, чтобы забыться. И сейчас её забытьё было на его плече.

***

В её квартире пахло кофе, котом и теперь ещё — дешёвым алкоголем и ночной улицей. Максим, с трудом удерживая её в вертикальном положении, довёл до дивана и усадил. — Сиди. Не двигайся, — буркнул он, направляясь на кухню за водой. Когда он вернулся с двумя стаканами, картина изменилась. Ангелина сидела на том же месте, но её поза была иной — прямой, почти вызывающей, несмотря на мутный взгляд. Она смотрела на него в упор, и в её глазах плавала не только алкогольная муть, но и какая-то отчаянная, лихорадочная решимость. — Садись, — приказала она ему хриплым голосом, указывая на место рядом. — Просто сядь и смотри. Он сел, предчувствуя недоброе, положив стаканы на стол. Он хотел сказать что-то, остановить, но она уже поднялась. И началось. Это не был соблазнительный или профессиональный стриптиз. Это было медленное, почти ритуальное раздевание, полное пьяной сосредоточенности и странной, уязвимой грации. Первым полетел на пол пиджак, который она так и не сняла. Потом её пальцы ухватились за подол его футболки. Она сняла её одним плавным, но немного неуклюжим движением, высвободив руки и обнажив тело. В полумраке комнаты её кожа казалась бледной, а кружево бюстгальтера — невероятно контрастным. — Ангелина, хватит, — сказал Максим, его голос прозвучал резко, но она не услышала или не захотела слышать. Она расстегнула пряжку на своей юбке и медленно, очень медленно, стянула её по бёдрам, позволяя ткани упасть к её ногам. Теперь она стояла перед ним в одном нижнем белье — том самом, кружевном, которое он уже видел сегодня под мокрой блузкой — и в тонких чулках, закреплённых на поясе. Она была потрясающе красива в этой пьяной, саморазрушительной откровенности. И бесконечно опасна. Он встал, чтобы остановить её, протянул руку. Но она шагнула вперёд, внутрь его личного пространства, и прижала палец к его губам. — Тихо, — прошептала она. — Просто смотри. Затем она, прежде чем он понял её намерение, уселась к нему на колени, лицом к лицу. Она расставила ноги по бокам от него, обхватив его бёдра своими в чулках. Её руки легли ему на плечи. От неё пахло алкоголем, потом и её духами — густой, опьяняющей смесью. — Я хочу тебя, — выдохнула она прямо в его губы, и её слова были лишены кокетства, это было грубое, прямое заявление. — Ты же знаешь? Ты давно знаешь. И я… я давно не была с мужчиной. Слишком давно. Я устала ждать. Устала от этих игр. Её губы были в сантиметре от его. Тело, горячее и податливое, прижималось к нему. Любой другой мужчина на его месте… Но Максим не был любым другим. В нём, поверх вспыхнувшего инстинкта, сработал другой, более жёсткий механизм. Механизм защиты. Не себя. Её. Он взял её за запястья, не грубо, но твёрдо, отстранив её лицо от своего. — Ангелина, послушай меня, — его голос был низким и абсолютно трезвым, как лезвие. — Я не животное. И ты — не кусок мяса, который можно взять только потому, что он под рукой и молчит. Ты пьяна. Пьяна в стельку. Ты не знаешь, чего хочешь. И я не буду тем, кого ты будешь ненавидеть завтра утром, когда протрезвеешь и поймёшь, что позволила сделать с собой в таком состоянии. Она попыталась вырваться, на её лице появилась гримаса обиды и злости. — Я знаю, что говорю! Я не ребёнок! — Да, ты не ребёнок. Ты взрослая женщина, но которая сейчас не отвечает за свои слова и поступки, — он не отпускал её запястья, но его взгляд был не осуждающим, а… устало-бережным. — Я не хочу тебя так. Не сегодня. Не вот так. Он почувствовал, как её тело обмякло. Ярость сменилась путаницей, а затем — глубокой, всепоглощающей усталостью. Слёзы, неяркие и быстрые, блеснули у неё на глазах, но она их смахнула. — Чёртов клоун, — прошептала она беззлобно, почти с отчаянием. — Даже это испортил. — Я не клоун сейчас, — тихо сказал он, помогая ей подняться с его колен. — Я просто человек, который не хочет тебя потерять из-за одной глупой ночи, о которой потом оба будем жалеть. Он поднял с пола его футболку и накинул её на неё, пряча обнажённые плечи. Потом взял её за руку и повёл в кровать. — Спи, — сказал он, укладывая её под одеяло. — Просто спи. Он собрался уходить, но её рука, слабая и горячая, выскользнула из-под одеяла и ухватилась за его руку. — Не уходи, — попросила она уже почти неразборчиво, закрывая глаза. — Останься. Просто… побудь тут. Он посмотрел на её пальцы, вцепившиеся в него, на её бледное, спящее лицо. И, сдавшись, снял ботинки, пиджак и лёг рядом с ней поверх одеяла, в брюках и рубашке. Он не обнимал её. Просто лёг рядом, спиной к ней, создавая барьер между ней и остальным миром, в том числе и от её собственных ночных демонов. Через несколько минут её дыхание стало глубоким и ровным. Её пальцы разжались. Максим лежал, глядя в потолок, слушая тишину её квартиры и редкие звуки города за окном. Его тело помнило её близость, её тепло, её слова. Но в голове было ясно: он поступил правильно. Как ни странно, этот отказ, эта несостоявшаяся ночь, сблизили их куда больше, чем мог бы это сделать мимолётный, пьяный секс. Потому что он выбрал её — не её тело в моменте слабости, а её саму. Он закрыл глаза. Рядом тихо посапывала и пахла виски женщина, которая несколько минут назад танцевала для него стриптиз. А сейчас они просто спали. Рядом. И в этой нелепой, целомудренной близости было что-то невероятно хрупкое и важное. Завтра будет новый день, новые сложности, их вечная война. Но эта ночь, странная и чистая, останется между ними тихой точкой отсчёта.

***

  Утро ворвалось в квартиру вместе с головной болью. Осознание пришло не сразу. Сначала — просто дискомфорт. Она лежала неудобно, как будто верхом на чём-то твёрдом и тёплом. Голова гудела адской болью, каждое биение сердца отдавалось в висках тяжёлым молотом. Ангелина попыталась сменить позу и поняла, что не может. Её бёдра были раздвинуты, она сидела верхом, упираясь коленями в матрас по бокам от… от чьего-то тела. Её руки лежали на чьей-то груди, а на её собственном торсе было только чёрное кружевное бельё, лямки которого сползли с плеч. Она замерла, леденея от ужаса. Медленно, преодолевая тошноту и панику, она приподняла веки. Прямо под ней, лежа на спине и глядя на неё абсолютно трезвыми, холодными глазами, был Максим. Его руки лежали вдоль тела, он даже не пытался её обнять или сдвинуть. Он просто смотрел. Его лицо было каменной маской, но в глубине глаз читалась усталость и… ожидание. — Доброе утро, — произнёс он ровным, без интонаций голосом. — Удобно устроилась? Её рот открылся, но звука не последовало. Она отшатнулась, как от раскалённого железа, и свалилась с него на свободную часть кровати, судорожно натягивая на себя скомканное одеяло, чтобы прикрыть полуобнажённое тело. Голова закружилась от резкого движения. — Что… что здесь происходит? — её голос прозвучал хрипло, разбито. — Почему я… почему ты… Почему я почти ГОЛАЯ?! Последние слова она выкрикнула уже почти на истерике, сжимая одеяло в белых костяшках пальцев. Максим медленно сел, опершись спиной о изголовье. На нём были только брюки, рубашка висела расстёгнутой. — Это хороший вопрос, — сказал он, и в его голосе зазвучала знакомая, ледяная логика, которая сейчас бесила её больше всего на свете. — И у меня на него есть ответ. Полный и подробный. Но сначала скажи — ты что-нибудь помнишь? — Помню, что мы пошли в тот чёртов бар! — выпалила она, стиснув зубы от новой волны тошноты. — Помню, что пила… что-то крепкое. А потом… потом ничего. Тёмное пятно. Просыпаюсь вот… вот ТАК! Она снова ткнула пальцем в пространство между ними, её рука дрожала. — Я так и думал, — он вздохнул, и это был усталый, почти человеческий звук. — Значит, рассказываю. После бара, в состоянии, близком к коматозному, мы поехали к тебе домой. -Он сделал паузу, давая ей осознать. — Дальше. Здесь, на этом самом диване, ты приказала мне сесть и смотреть. И начала раздеваться. Ангелина почувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя щёки ледяными. — Что? — выдавила она шёпотом. — Раздеваться, — повторил он чётко, без смущения. — Сначала сбросила пиджак. Потом сняла футболку. Потом юбку. Встала передо мной в нижнем белье, которое, кстати, весьма эффектное, и чулках. Каждое его слово было как удар хлыстом. Она закрыла глаза, пытаясь представить, и от этого картина становилась только чудовищнее. — Я пытался тебя остановить, — продолжил он. — Но ты была весьма… настойчива. Потом ты уселась ко мне на колени. Вот так же, как ты только что проснулась. Только лицом ко мне. И заявила, что хочешь меня. Что у тебя давно не было секса. И что ты устала ждать. Теперь ей хотелось не просто провалиться сквозь землю, а испариться, рассыпаться атомами. Стыд был таким всепоглощающим, что перекрывал даже физическую боль. — И… и что? — её голос был едва слышен. — А что, по-твоему? — в его тоне прозвучала лёгкая, горькая усмешка. — Я, конечно, польщён. Но я не животное, Ангелина. И не маньяк, который пользуется беспомощностью пьяной женщины. Я сказал тебе «нет». Сказал, что ты не в себе. Что ты пожалеешь об этом утром. И уложил тебя спать. Вот, собственно, и всё. — Всё? — она открыла глаза и уставилась на него. — А почему я тогда… почему я проснулась на тебе вот так? Ты сказал «нет», но мы… — Мы ничего, — он резко перебил её. — Ты уснула. Я лёг рядом, чтобы ты не захлебнулась рвотными массами или ещё чем. Всю ночь ты ворочалась, стонала, скидывала с себя одеяло и… футболку, которую я на тебя натянул. А под утро просто перекатилась на меня и устроилась, как видишь. Я не стал тебя будить. Потому что будить тебя в таком состоянии и в такой позе — было бы ещё большим идиотизмом, чем всё остальное. Он говорил правду. Она чувствовала это по его тону, по его усталому, откровенному взгляду. Не было в нём ни злорадства, ни намёка на то, что он что-то скрывает. Была лишь утомлённая ответственность и капелька раздражения. И от этого становилось в тысячу раз хуже. Он был благородным рыцарем, который защитил её честь, а она… она была пьяной стервой, которая лезла к нему, танцевала стриптиз и теперь валила с больной головы на здоровую. — О, Боже… — она прошептала, снова закрывая лицо руками. — Я… я не знаю, что сказать. Извини. Просто… извини за этот цирк. — Цирк — это моя вторая натура, как ты неоднократно замечала, — сказал он сухо, но без злобы. — А сейчас тебе нужно не извиняться, а идти в душ, выпить литр воды и принять что-нибудь от головы. Потому что выглядишь ты, мягко говоря, не очень. Он встал с кровати, поправил расстёгнутую рубашку, нашёл на полу свои туфли. — Я… я сейчас, — пробормотала она, не в силах смотреть на него. — Не торопись. У меня сегодня первая встреча только в одиннадцать. — Он застегнул пару пуговиц на рубашке. — На кухне, на столе, должен быть пакет с регидроном и обезболивающим. Выпей. И покорми кота, он уже третью минуту орёт у двери. Сказав это, он вышел из спальни, оставив её одну в путанице простыней, с давящим грузом стыда и с абсолютно пустой, но от этого не менее болезненной, памятью о вчерашней ночи, которую ей теперь пришлось узнавать из чужих, беспристрастных уст.