Когда я влюбился в Грейнджер

      Это просто не может быть правдой. Это просто не может быть.       Она выходит замуж. И за кого? За, мать его, дурмстанговца, за чертового молчуна, звезду квиддича и всех мокрых трусов Англии и откуда он там еще, гребаного Виктора, Салазар его дери метлой, Крама!       Блять!       Старинная ваза еще пра-пра-пра-предка полетела к хуям и разбилась вдребезги.       Я не могу думать, не могу есть, не могу спать. Я лишь представляю как убью его тысячами способов, а потом собственными руками задушу ее и буду делать это ме-едленно-ме-едленно, сжимая ее тонкую шейку с идеальной шелковой кожей своими руками. Я буквально представляю как она смотрит своими оленьими глазищами и не понимает, как я могу делать это с ней, ведь я столько раз признавался ей в любви. Ведь я столько раз ползал в ее ногах, умоляя о милости быть моей вечно. Неужели всё это ничего, совершенно ничего не значило для нее?! Сколь сильно я любил ее, столь сильно мое желание прибить ее. Нет грани. Она стерлась. Ее «да» ему, сделало из меня ничто.       Все газеты пестрели об этом. Итак отвратительный в своей пресности завтрак стал мгновенно тленом разлагаться на моем языке и зубах, рассыпаться прахом.       — Драко? — тонкий голос Астории где-то на периферии прозвучал обеспокоенно. — Ты побледнел. Что-то стряслось? — вилка неосторожно звякнула о ее тарелку.       — Аппетита нет. — едва ли вслух, глухо.       — Это из-за новости о помолвке, да?       Наши взгляды встретились. Навязанное родителями сватовство тяготило. Я превращался рядом с ней в ледяного и отъявленного мерзавца, и как бы не пытался сглаживать углы, это было сильнее меня. Астория не была глупой девушкой и быстро сложила черное и белое, но наивная, надеялась с помощью женских штучек привлечь моё внимание. И наверное бы сработало, ее сдержанная красота и покладистый характер вполне соответствовали моим предпочтениям. Жаль только предпочтения были напрочь сметены одной бесстыжей грязнокровкой!       — Не неси вздор, — я бросил салфетку на едва начатую овсянку, — А теперь извини, у меня дела. — и спешно вышел из столовой, оставляя после себя пустоту и отзвук хлопнувшей двери.       Гостиную пентхауса, что я когда-то снял для нее, для нас, пожирала тьма наступающей ночи, а меня дурман алкоголя.       Стакан. Стекло. Бутылка. Лед.       И огонь нутра, который нихрена не грел, а только распалял болезненным морозящим жаром.       Кресло напротив окна на живущий даже ночью Лондон. И несмотря на снующих людей и бесконечные потоки огней авто, одиночество изъедало меня. Казалось во всей вселенной я остался бесконечно одиноким.       Провернулся несколько раз дверной замок, а следом послышался неспешный стук каблуков.       Я прикрыл глаза, ощущая дичайшее опустошение и усталость.       — Малфой, — мягко, извиняющимся и одновременно просящим тоном, так, как умела только она. Ведьма, прекрасно знала как влияет на меня такой тон, каким я становлюсь. Веревки вить из меня больше не выйдет. Я с ума по ней схожу, но я не чертов единорог, поманишь сладким и он твой.       Вспомнил очертания ее силуэта при тусклом сиянии свечей, запах кожи, звук голоса, когда она нежна, и единорог уступил бы медленнее чем я, когда думаю о ней, о том какой она может быть только со мной.       Могла быть только со мной…       Я уставился в одну точку за окном, покачивая бокал со льдом, свисающий меж пальцев.       Отпустить — разобьется.       Может отпустить и смотреть? Смотреть на осколки и испытывать злорадство — не моё, значит ничье.       Разрушить.       Кадык сдвинулся, пропуская слюну по глотке. Да. Так тоже засчитается, хоть и как нежеланные последствия. Но ведь это и не мой выбор. Лишь следствие вытекающее из частного. Не моего, блять, частного!       — Я не хотела, чтобы ты узнал об этом так…       Она словно дразнила. Нанесла смертельное увечье, а потом пришла и спросила, не больно ли и как вообще мне с этим теперь живется.       Я мог бы бросить непростительное,       Я мог бы одним движением руки остановить это вместе с ее дыханием,       Я мог бы заставить…       Я сидел неподвижно и молчал, потому что слова и силы оставили меня. Что ты сделала со мной, проклятая ведьма.       Грейнджер опустилась на корточки сбоку от моего кресла и ее тонкие и удивительно ледяные пальцы — удивительно, потому что я знаю эту ее деталь и люблю, точнее любил, Салазар тебя дери — ее тонкие ледяные пальцы прошлись по моему виску, разделяя ноготками прядки волос. Глаза сами собой закрылись. Закатились, блять! Они закатились от злости, а не от тоски!       — Я тоже хочу быть счастливой.       А я? Я не хочу? Мы уже были счастливы. Я давал тебе весь мир! Весь гребаный мир мог валяться в твоих ногах и молить о пощаде. Я! Я твой гребаный мир.       — Ты почти женат. Я теперь тоже, почти жена…       Спала уже с ним? Наверняка. Стонала для него? Вылизывала его рот?       Зубы, того и гляди, раскрошатся от того, сколь сильно я их сжимал, чтобы не…       — Драко, посмотри на меня! — не выдержала она моего отсутствия, сказав это довольно резко. Но что я могу сделать, ты вынула из меня душу, выпотрошила кишки и топчешься каблуками на своих прекрасных идеальных ногах. Мое нутро благодаря им уже как решето. Пиздец. Воздух, кровь и жизнь вытекают из меня. Одним ее блядским «да». Всё перечеркнула.       Сука.       Она поднялась, посчитав затею безуспешной. Но чего хотела добиться? Прощения? Хуй ей. Такое не простить. Отпущение грешков? Хуй ей, это не загладить. Благословения? Хуй ей! Она понимает, кого променяла и на что? Она вообще понимает, что творит? Святая Моргана, ты лишила ее мозгов?       — Венчание послезавтра. В небольшой церквушке у Хавордшира. Если ты… если хочешь…       Медленный стук каблуков словно пытка забиванием гвоздей в крышку гроба, в котором я еще по случайности, а может пыткой, живой.       — Можешь прийти, я… Ухожу. — брошенные слова напоследок и замочный механизм защелкнулся. Или моей башки. А, да. Это стекло всё же выпало из рук и разбилось.       Она пришла поиздеваться, а потом добить. Она победила. Я уничтожен.

***

      Как же я пьян и умотан. Чертова ограда с плющом, кажется, брюки в районе задницы треснули. Мерлин, это что кровь? Похуй.       Хруст поломанных кустов и глухой удар моих костей о твердую землю в неудачной позе приземления. Салазар, но вроде не больно, может завтра будет? Похуй. Где, блять, метла, куда завалилась, а, вот! Давай, лети, веник проклятый! Еще немного дотянуться… и… открыто!       — Малфой?! Какого хрен…ммммм!       Сука, укусила!       — Мммм! Фытвалимффф!       — Заткнись, не то вся твоя семейка узнает, кого ты ночью привечаешь накануне свадьбы!       — Мфм!       — Портус!       Грейнджер завалилась на колени и вовремя выставленные ладони, а я просто грохнулся как мешок с костьми. Пьяным не самое удачное решение перемещаться. Но на метле вдвоем было бы еще хуже.       — Что ты наделал, придурок! — она начала лупить меня по голове и лицу, плечам и груди, а я оказался слишком расфокусирован, что оставалось только закрываться. — Ненавижу! Ненавижу! Урод! Козел!       Черт! Метлу там оставил!       — Да хорош!       — Я убила бы тебя, будь у меня палочка! Отдавай свою! — прыткая Грейнджер заскочила на меня сверху, пытаясь выдрать из моего кармана палочку.       — Много хочешь! — я увернулся и смог перебороть ее, навалившись сверху. — Ну? Где теперь твой хваленый волосатый Крам? Почему с тобой не спит? Я бы и на шаг тебя от себя не отпускал!       Я полез к ее трусам, желая содрать, а Грейнджер завизжала и задергалась, пытаясь выбраться, и, очевидно, навалять мне по полной, как она это умеет, но я не то, чтобы был согласен, а потому придется собирать расползающееся пьяное сознание по стенкам черепа. Да и шел я вообще-то за вполне конкретным результатом!       — Пусти! Не вздумай! Нет!       Ее трусы отлетели куда-то за спину.       — Сучка! Ты все решила разрушить! Я не позволю! — наша борьба — а это была именно борьба, ибо я хоть и был не совсем в стельку, но и не в своей лучшей форме, а чертова Грейнджер вполне себе бойкая, и я, конечно, знал, но не стоило столько пить. (Хотя выпей я меньше и не решился бы на абордаж королевского фрегата, не меньше, блять!) Драным брюкам уже было плевать на теперь и вырванные пуговицы. Ее бедра на моей талии пытались сжимать и не подпускать, но это уже так и этого уже не изменить. Теплая, сладкая Грейнджер, я с ума по тебе схожу!       — Отвали!       — Хрена с два!       Укусы — поцелуи не получались — были болючими, она не собиралась одаривать меня лаской, но плевать, пусть хоть раздерет в клочья, я не отступлюсь! Футболка, в которой она спала, разлетелась по швам, издав жалобный треск.       — Ненавижу! Ублюдок!       Рыдания — тоже стадия и я уже ее прошел!       — Убью, клянусь!       Язык мой друг мой, проник в ее рот, и сила сопротивления, кажется, стала гаснуть.       — Ты пожалеешь что на свет родился! Я уничтожу тебя!       — Да, Любовь моя.       Хоть и всё ещё её пальцы старались царапать, а не гладить, а ноги давили и били пятками по уже многострадальной за сегодняшнюю ночь заднице, Грейнджер брыкалась, но уже не так бойко, а злобные высказывания, звучащие в мой адрес скорее для отстрастки, чем на самом деле — она много чего умеет, и играть со мной тоже, уже научен, спасибо — теперь были похожи на жалобные стоны.       И я в ней.       А она во мне быть и не переставала.       Бездны всех великих озер схлестнулись в одном портале и звезды оказались меньше, чем мы вдвоем.       Я знал, она моя. И она знала. Она только моя. Всегда была. Всегда будет. И я принадлежу ей. А значит и весь мир. Моя маленькая грязнокровка.       — Драко…       И не было милей этого звука, этого слова, этой интонации, чем то, что было произнесено сладким ртом Грейнджер.       — Я люблю тебя, я так сильно погряз в тебе, что не отдам ему, слышишь? — мой шепот в ее губы, в ее кожу на щеке, в ее ухо, в ее шею, в ее сердце, в душу.       Мои руки жадно держали талию, грудь, бедра, но они пытались удержать ее суть рядом, не отпускать, не упустить, не отдать.       Но можно ли держать в руке песок или воду.       Грейнджер моя боль и освобождение от нее одновременно.       Я курил лежа на обрывках наших тряпок, а она, прильнув словно кошка, расслабленно лежала на моем плече, сложив ногу на мою. И не было прекрасней и ужасней этого момента, потому что он не был вечен. И я боялся. До ужаса боялся ступить в новый миг. Я мог бесконечно удерживать ее силой. Удерживать ее тело. Но что если ее разум не станет моим?       Она нужна мне вся. Вся! Без остатка.       — Завтра свадьба.       Я ненавидел этот момент. Я ненавидел Крама всей душой. Но только не её. Она тыкала меня ножом раз за разом. И я прощал ей всё, я обезумел с ней.       — Нет, если я убью его.       Она медленно, словно устало, вздохнула.       — Ты не сможешь убивать каждого, кому я скажу «да».       — Не говори никому кроме меня и тогда все останутся невредимы.       Грейнджер засмеялась. Тихо, нежно, ласково. Как смеется только со мной. Ее пальчики ласково пробежались по моей груди вверх и потянули за кончик подбородка, вынуждая повернуть к ней голову.       — Ты замуж меня зовешь?       Меня поразило словно ударом молнией. Да. Да, блять! К черту всё и всех!       — Зову.       Она перестала улыбаться.       А затем стала отстраняться, но я не позволил, притянув к себе.       — Выходи за меня. Сегодня. Сейчас.       — Это не смешно! — она разозлилась и ударила меня по плечу, и снова попыталась отодвинуться.       — Что, кишка тонка сказать да, или ты только назло соглашаешься?       — Пошел ты! — она лягнула меня коленом в мышцу сбоку бедра и я непроизвольно выпустил ее, чем она и воспользовалась. Резво подскочила и, схватив мою палочку, призвала свою драную футболку, которая тут же трансформировалась в платье.       — Трусиха! — бросил я, поднимаясь и усаживаясь, затянулся, глядя как она поправляет спутанные волосы.       Грейнджер зыркнула на меня недобрым взглядом.       — Я не трусиха! И я завтра выхожу замуж! Как тебе такая трусость?       — В чем твоя смелость? Выйти замуж назло? Я не выбирал этого! Ты знаешь! С пятого курса я не выбирал этого! — крикнул я.       — Пошел ты, Малфой! Ты всегда знал! Она бросила мне палочку и тут же аппарировала вон.       Я не знал. А может… Знал? Откинувшись на спину и подоткнув свои брюки под голову, я вновь затянулся.       Мою судьбу определили еще до моего рождения. Мои предки, а до них их предки и дальше. Чистота крови священных семей. Я всегда знал, что меня женят на подходящей партии.       И она знала.       И сопротивлялась всю дорогу.       Блять. Я уничтожил окурок и застонал, сжимая пальцами волосы.       Я всегда знал и ничего не делал.

***

      Утро выдалось пасмурным. Туманным, как впрочем и большинство утр. Так типично. Типично для похорон. Типично для свадьбы.       Я стоял под деревом, оперевшись на старый толстый ствол плечом, и наблюдал, как моя любимая Грейнджер шла под руку с отцом к сельской церквушке.        Конец мира. Конец всему.       Словно почувствовав, она обернулась и посмотрела прямо туда, где я стоял. Наши глаза встретились. Я не отпускал ее, но выпустил. Она не уходила душой, но ушла телом. Я не обладал ее телом, но ее душа смотрела в мою прямо сейчас, встречаясь глазами. Ведь глаза это зеркала, да?       Я потерял своё, когда влюбился в Грейнджер.