Инктоберские драбблы: Ехо

skeletal — костный, скелетный

— Я вернусь, — говорит Шурф, — ты и испугаться не успеешь. Хельна кивает, улыбаясь ему в ответ. В этой улыбке столько лжи, что ей кажется, она никогда больше не сможет сглотнуть: ложь расцарапает небо, изрежет острыми краями язык, встанет колючим горьким комом в горле. Нет, не горьким — сладковатым, как сама болезнь. Ей уже страшно — настолько, что она ничего не говорит, боясь того, как прозвучит ее голос, лишь плотнее стискивает пальцы, спрятанные в слишком длинных рукавах лоохи. Она не хочет, не может видеть того, как некоторые из них отказываются подчиняться ее воле, оставаясь висеть безобразными студенистыми плетьми. Она кивает, и Шурф исчезает: уходит Темным путем, но ей на миг чудится, будто это сам Мир начал таять вместе с ней. Ей хочется рассердиться на себя за подобные мысли, но страха внутри нее так много, что он вытеснил все остальные чувства, не оставив места ни для чего больше. Ей хочется встать и выйти в сад, но она остается сидеть: от одной мысли, что придется пройти через дверь, по тому самому месту, где только что стоял муж, становится дурно. Она суеверна и знает: если слишком часто ходить по следам человека, невольно передашь ему частичку своей судьбы. Хельна пытается переложить руки удобнее, и ей кажется, что правая стала чуть легче — не в переносном смысле, а буквально: меньше веса, меньше плоти. Она не решается заглянуть под ткань. История Анавуайны даже сейчас кажется ей красивой. Древние легенды, обязательно страшноватые, каждая на свой манер, всегда ей нравились, и даже теперь в том, как развивается болезнь, есть своя страшная, завораживающая притягательность, будто превращающая смерть в искусство: каждое движение, каждый взгляд, каждый вдох становятся короткой строкой, рифмой с пустотой. Теоретически. Шурф сказал «меня не будет не больше восьми часов». Восьми. Часов. Слова хрипловато звенят в голове, как в расколотом колоколе. Сколько нужно, чтобы он дождался своей очереди в переполненной паникующими людьми канцелярии и убедил всех чиновников, которым не посчастливится попасться ему на пути? Она не сомневается в муже, в его знаниях, позволяющих определить темп течения болезни: она не уверена лишь в собственном рассудке, способном выдержать эти восемь часов. Кого доведется лечить Шурфу по возвращении? Достаточно ли этого времени, чтобы успеть сойти с ума? Она осторожно ложится, постаравшись обернуть ступни полами скабы, насколько это возможно без помощи рук. На спинке дивана, там, где она только что касалась его затылком, остается едва заметный влажный след, блестящий, будто от соли. Может, пот. Может, нет. Хельна закрывает глаза. Она пытается вспомнить, как пах Шурф, когда уходил. Травы, которыми она перекладывает белье и одежду. Душноватый запах Дома у моста, свойственный любому государственному учреждению, будь оно хоть трижды Тайным Сыском. Усталость и гнев — в сочетании отдающие прогорклыми орехами. Хорошо, что их дом стоит на берегу Хурона: у реки не так чувствуется сладковатый дух близкой смерти, наводнивший улицы. Если бы он просто остался. Если бы на этот раз нарушил правила. Ей кажется, что она начинает чувствовать свои кости. Говорят, в конце концов от заболевших остается только скелет, будто он — единственное по-настоящему материальное, что есть в человеке, а все остальное истаивает вместе с духом и судьбой. В этом странном ощущении есть что-то почти утешительное: знать, что исчезнешь не целиком, довольно приятно. Хельна открывает глаза и невольно щурится. Солнечный свет от окон падает на пол, стелется по ковру и вползает на диван, касаясь ее локтя. Она медленно двигает пальцами — правая рука почти не ощущается, как будто принадлежит не ей. С каждой минутой ей кажется, что она занимает все меньше пространства, а дом вокруг — все больше: любимые стены начинают давить, мебель вырастает ввысь и вширь, а воздух сгущается и ложится на грудь тяжелой дюжиной одеял. Страх внутри нее смешивается с внезапной благодарностью: она еще жива, а пока жива, может наблюдать, может помнить. Она думает о Шурфе, о том, что если ему не удастся получить разрешение, он все равно ее вылечит, погубив свою личность и себя самого, но не ее. Ей хочется встретить его взглядом глаз, которые еще не утратили способности смотреть, но знает, что решать это не в ее власти. Она уверена, что муж вернется вовремя. Она решает, что если он не успеет, она попросит коснуться его Перчаток. Не нужно даже, чтобы он их надевал — пусть просто откроет крышку шкатулки, остальное она сделает сама. Время течет странно. Один час кажется ей десятью, другой — единым мигом. Она ловит себя на том, что прислушивается к звукам дома, как делает иногда, когда Шурф поднимается в свой кабинет, словно он в самом деле там. В саду ласково и утешительно шелестит старое вахари, давний друг. Хельна думает, что даже умирание имеет свой ритм. Обычно медленный, почти незаметный, сейчас он пустился вскачь, и ей кажется, что если ей удастся выжить, она всегда уже будет ощущать его в собственном теле, не умея вновь от него отмахнуться. Она делает глубокий вдох и вдруг понимает, что давно уже чувствует сладковатый привкус болезни на непослушном языке. Паника омывает ее с новой силой, она сворачивается в плотный клубок и прижимает колени к груди, зажмурившись как можно сильнее. А потом страх уходит, вытекает из нее, будто ее дырявое тело стало похоже на прохудившийся сосуд. Не потому, что она вдруг стала храбрее, — просто внутри не осталось ничего, к чему он мог бы прицепиться. Пустота, тихая, ровная, как поверхность Хурона в безветренное утро. Она лежит и слушает собственное дыхание. Кажется, оно звучит отдельно от нее, где‑то сбоку, как чье-то чужое — может, того, что жил в этом теле раньше. В голове неожиданно всплывает строчка, потом другая, и Хельна понимает: это не стихи, а считалочка. Детская, дурацкая, но почему‑то липкая, как мед. Раз — не шевелись, Два — не гляди вниз, Три — не выходи, Четыре — стой, не дыши, Пять — не заглядывай в тень, Шесть — не моргай целый день, Семь — не касайся воды, Восемь — кто водит? Ты! Слова крутятся в голове, сбиваются, перетекают в другие. Раз — не шевелись… Она действительно не шевелится. Ей кажется, будто Мир за пределами ее зажмуренных век все‑таки растворяется, но теперь это не пугает. Может, страх просто истаял вместе с ней? Шесть — не моргай целый день… Она улыбается — губы едва двигаются, и это почему‑то смешно. Считалочка продолжается сама собой, без нее. Все продолжится, как и началось, без нее. А потом реальность вдруг делается плотнее, будто воздух в комнате наполняется дождем, но откуда бы взяться дождю в доме. Просто пространство чуть сдвигается, и из этого сдвига выходит Шурф. Хельна не смотрит на него, но знает: он не делает ни одного лишнего движения, только садится рядом и выдыхает что‑то шепотом — короткое, неразборчивое, похожее на ругательство слово, — но Мир отзывается на этот шепот мгновенно. В первую секунду собственное тело кажется Хельне невыносимо тяжелым и плотным. И холодным — она, оказывается, ужасно замерзла, особенно ноги. И неуклюжим: чтобы развернуться из того клубка, в котором она провела последние — минуты? часы? — ей требуется до нелепости много времени. Шурф не торопит ее, не пытается помочь, не говорит ни слова. Он только долго смотрит на нее — пристально и емко, как умеет смотреть только он, а потом осторожно нашаривает ее руку в складках ткани и прижимается к ней поцелуем, закрывая глаза. Глядя ему в лицо, Хельна чувствует, как под ее пальцами мелко вздрагивают его губы. И в эту секунду наконец верит.