Откровение

Приготовления к ужину были похожи на подготовку к казни. Гермиона провела субботнее утро в яростных, но абсолютно бесполезных попытках найти лазейку. Она писала Хамфри (вежливый, но твёрдый отказ: «Политика, мисс Грейнджер»), даже позвонила Гарри через летучего пороха, но он только вздохнул: «Минерва говорила, это обязательное мероприятие для всех «символов примирения». Нас с Джинни тоже записали. Буду тебя страховать». Записали. Словно они были экспонатами в музее. Единственной отдушиной стал поход в «Мадам Малкин: платья для любых случаев». Не по своей воле, конечно. Нарцисса Малфой, видимо, предусмотрела всё, включая и этот унизительный нюанс. К Гермионе подлетела всё та же белая сова с новым зелёным конвертом, в котором лежала не записка, а бархатная карточка с адресом ателье и временем. И сумма, выделенная на её гардероб, от которой у неё округлились глаза. «Всё за счёт Общества. Просим не беспокоиться о финансовой стороне и выглядеть… соответствующе». Мадам Малкин, маленькая и суетливая, встретила её как дорогую клиентку, что было странно и неловко. Она щебетала о новых тканях из Франции, о фасонах, которые «подчеркнут вашу… хмм… естественную красоту, дорогуша». Гермиона хотела выбрать самое простое, самое невзрачное платье, но внутреннее упрямство, та самая часть её, что всегда боролась за уважение, взбунтовалась. Они хотят показать меня? Пусть увидят. Она выбрала не сразу. Платье нашло её само. Оно было цвета… пепла. Не серое, не серебристое. Тёплый, сложный оттенок, словно смесь дымки, розового заката и тлеющих углей. Простой, но безупречный крой, облегающий лиф и мягко струящаяся юбка, открывающая плечи и ключицы. Ткань — тяжёлый шёлк, расшитый почти невидимыми серебряными нитями, мерцавшими при движении, как звёздная пыль. В нём она не выглядела ни девочкой, ни заучкой. Она выглядела… женщиной. Той, что прошла через огонь и вышла из него, не сгорбившись. Когда примерила его перед зеркалом, даже болтливая мадам Малкин замолчала. Гермиона смотрела на своё отражение, на шрам на плече, теперь открытый, но почему-то не казавшийся ей уродливым в этом наряде. Он был частью истории. Как и след на её душе. Пусть видят и это тоже, — подумала с вызовом. Вечером, стоя перед зеркалом в гриффиндорской спальне и пытаясь заколоть непослушные локоны, чувствовала себя неловко. Лаванда и Джинни, уже одетые в свои наряды (Джинни в пламенеюще-рыжем, Лаванда в нежно-сиреневом), окружили её, щебеча от восторга. — Герми, ты выглядишь потрясающе! — ахнула Джинни. — Малфой слюной захлебнётся. — Джинни! — отрезала Гермиона, но щёки вспыхнули. — Ну правда! — поддержала Лаванда, поправляя складку на её плече. — Это платье… оно говорит. «Я здесь. Я пережила вас всех. И я всё ещё прекрасна». Именно это она и хотела, не так ли? Почему же тогда её руки дрожали? Ровно в семь тридцать они с Гарри и Джинни (Рон, к его огромному облегчению, «заболел» — вероятно, от одной мысли о светском мероприятии) появились на пороге Малфой-мэнор. Замок… нет, поместье, возвышалось перед ними, холодное и величественное. Оно не казалось больше зловещим логовом, но от него всё равно веяло ледяным, неприступным величием. Топиарные фигуры на лужайке были безупречно подстрижены, фонтан бил хрустальными струями. Всё кричало о деньгах, власти и вековых традициях. В огромном мраморном вестибюле, под взглядами предков Малфоев с портретов (которые смотрели на них с холодным любопытством, но без прежней ненависти), их встретила не дом-эльф, а сам Драко. Он ждал, прислонившись к косяку двери в бальный зал, в безупречном чёрном смокинге, который сидел на нём как влитой. Волосы были идеально уложены, лицо — непроницаемая маска. Он был воплощением аристократической холодности. Но когда взгляд упал на Гермиону, что-то в этой маске дрогнуло. Не выражение лица. Нет. Это было в его глазах. В тех серых, ледяных озёрах, которые она уже начала ненавидеть и запоминать. На долю секунды в них вспыхнула искра — не презрения, не ярости. Шока. Чистого, немого изумления. Он смотрел на неё, на платье цвета пепла и мерцающего шёлка, на её открытые плечи и собранные волосы, обнажившие шею. Его взгляд скользнул по ней — быстрый, оценивающий, и в нём не было ничего от того гадкого мальчишки. Это был взгляд мужчины. Опасный. Пристальный. Воздух между ними снова загудел. Это уже не было статическим напряжением. Это было плотное, горячее марево, которое, казалось, искажало свет от хрустальных люстр. Гермиона почувствовала, как по её спине пробежал горячий трепет, а не холодные мурашки. — Грейнджер, — произнёс он наконец, и голос звучал немного ниже, чуть хриплее обычного. Он кивнул Гарри и Джинни. — Поттер. Уизли. Добро пожаловать. Он протянул руку. Не для рукопожатия. Он предложил ей свой локоть. Жест кавалера, сопровождающего даму. Ритуал. Часть спектакля. Гермиона замерла. Взгляды Гарри и Джинни жгли её щёки. Гриффиндорка посмотрела на его протянутую руку, на безупречную ткань смокинга, а потом снова подняла глаза на его лицо. В его взгляде теперь читался немой вызов. «Ты боишься? Ты не сможешь сыграть эту роль?» Она не боялась. Она была в ярости. И эта ярость придала ей сил. Девушка молча, с ледяным достоинством, положила кончики пальцев на его локоть. Касание было лёгким, но оно обожгло. Через тонкую ткань платья и смокинга она почувствовала жар его кожи и твёрдые мышцы руки. Он тоже слегка вздрогнул, едва заметно, но она это уловила. — Вся в предвкушении этого вечера, — сухо сказала она, глядя прямо перед собой. Уголок его губ дрогнул, но не в улыбке. В чём-то похожем на гримасу. — Поверь, я разделяю твои чувства, — так же сухо ответил он и повёл её в бальный зал. За его спиной Гарри и Джинни переглянулись. Джинни приподняла бровь, а Гарри провёл рукой по волосам, ощущая себя глубоко несчастным. Бальный зал Малфой-мэнор был ослепителен. Хрусталь, золото, мрамор. Всё сверкало и переливалось под светом сотен свечей, парящих в воздухе. Зал был полон. Здесь были все: высшие чины Министерства в дорогих мантиях, светские львицы в бриллиантах, представители старых семей с надменными лицами. И среди них — горстка «героев войны»: Невилл с бабушкой, Луна в платье, похожем на сияние лунного света, несколько других знакомых лиц. Все они были частью декорации. И в центре этой декорации должны были быть они. Они. Нарцисса Малфой, похожая на изящную серебряную цаплю в платье цвета морозной ягоды бузины, отделилась от группы важных волшебников и двинулась к ним. Её взгляд был тёплым и проницательным. Скользнул по их сцепленным рукам, и в её глазах мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее удовлетворение. — Мисс Грейнджер, — голос был мелодичным и сильным. — Выглядите восхитительно. Это платье… оно вам невероятно идёт. — Она слегка наклонила голову к сыну. — Драко, позаботься о нашей гостье. Уверена, у вас будет много… общего для обсуждения. Она удалилась с лёгкой улыбкой, оставив их одних в самом центре внимания. Шепоток, любопытные и оценивающие взгляды ползали по ним, как насекомые. — Она планировала это с самого начала, — сквозь зубы прошипела Гермиона, сохраняя на лице неестественную, напряжённую улыбку для окружающих. — Моя мать всегда была стратегом, — так же тихо, не глядя на неё, ответил Драко. Его губы почти не шевелились. — Добро пожаловать в самый центр цирковой арены, Грейнджер. Улыбайся. Нас снимают. Он был прав. В углу она заметила фотографа «Пророка». Её пальцы непроизвольно впились в его рукав. — Расслабься, — его шёпот прозвучал прямо у её уха, от его дыхания вздрогнули крошечные волоски на шее. — Или хочешь, чтобы завтра в газете вышла статья «Героиня войны в ужасе от компании бывшего Пожирателя»? — Может, я просто в ужасе от твоего парфюма, — огрызнулась она, но ослабила хватку. Он фыркнул. Звук был настолько тихим, что его услышала только она. Почти… по-человечески. — Это не парфюм. Это мыло. Неожиданная, абсурдная откровенность заставила её на секунду отвлечься. Она посмотрела на его профиль — острый, гордый, неприступный. На ту самую челюсть, что была напряжена даже сейчас. Он играл свою роль так же отчаянно, как и она. Может, даже больше. В этот момент к ним подошёл Люциус Малфой. Он постарел. Его некогда гордую осанку сломило не время, а тюрьма и позор. Длинные белокурые волосы были тусклыми, лицо — осунувшимся. Но в его бледных глазах всё ещё тлел холодный, оценивающий огонёк. Посмотрел на Гермиону, и его взгляд, скользнув по платью и руке на локте сына, выразил целую гамму эмоций: неприязнь, расчёт, вынужденное принятие. — Мисс Грейнджер, — сказал он, голос, некогда бархатный и властный, теперь звучал сухо и хрупко. — Как… любезно с вашей стороны посетить наш дом. Гермиона встретила его взгляд без страха. Она кивнула, не опускаясь до слов. Это было всё, что она могла ему дать. Люциус задержал взгляд на сыне, и в его глазах мелькнуло нечто сложное — разочарование? Предостережение? — прежде чем он кивнул и отошёл. Напряжение в плечах Драко под её пальцами стало буквально каменным. — Ну что, — прошептала Гермиона, глядя, как Люциус растворяется в толпе. — Доволен папочка твоим… прогрессом? Блондин резко повернул к ней голову. В его глазах вспыхнула та самая ярость, которую она видела в кабинете Хамфри. Голая, не прикрытая льдом. — Не говори о нём, — его шёпот был подобен удару хлыста. — Ты ничего не понимаешь. — А ты понимаешь? — выпалила девушка, забыв о фотографах, о гостях. — Понимаешь, каково это — быть здесь, рядом с тобой, после всего? Их лица были теперь так близки, что она видела мельчайшие детали: тёмные круги под его глазами, которые не скрывал даже безупречный макияж (или магия), лёгкую дрожь в его ноздрях. Их дыхание смешалось. Воздух вокруг них снова сгустился, наэлектризованный ненавистью и чем-то ещё, гораздо более опасным. — Каждый день, — прошипел он в ответ, и в голосе прорвалась та самая боль, которую она чувствовала на терапии. — Каждый день понимаю. Просыпаюсь с этим. Ложусь с этим. Так что не читай мне лекции о страданиях, Грейнджер. Твои — сияют, как медали. Мои… гниют изнутри. Отшатнулся, словно обжёгшись о её близость, и резко опустил руку, разрывая их вынужденный контакт. Его отсутствие тут же стало ощутимым, как внезапный сквозняк. — Извини, — сквозь зубы бросил он, уже глядя куда-то в сторону. — Мне нужно… освежить напиток. И ушёл, оставив её одну посреди бального зала, под взглядами сотен глаз, в платье цвета пепла, с пальцами, всё ещё чувствовавшими жар его руки, и с сердцем, бешено колотившимся в груди от смеси ярости, ненависти и того самого, запретного, всепоглощающего понимания. Он был прав. Его ад был другим. И она, против своей воли, только что заглянула в него на секунду глубже.