За экраном:история одного стрима

Время в больничном коридоре текло, как густой сироп, прилипая к коже и замедляя каждый вздох. Дилан ждал. Он сжимал и разжимал онемевшие пальцы, мысленно повторяя одну и ту же мантру: «Сейчас выйдут. Скажут, что он в палате. Я смогу его обнять. Увижу его глаза. Всё будет хорошо». Он скучал по его голосу до физической боли, беспокоился так, что под ложечкой ныло. Когда дверь, наконец, открылась, и вышел врач, Дилан вскочил, сердце прыгнув в горло. Врач — мужчина в синих хирургических штанах, с лицом, вымотанным многочасовым напряжением, — подошел ближе. Его взгляд искал Дилана среди пустых стульев. — Мистер Дилан... — он сделал паузу, слишком долгую, и в этой паузе уже начал рушиться мир. — К сожалению, во время операции... нам помешало что-то. Сложность травм была выше прогнозируемой. Возникли неучтённые осложнения. Мы не смогли... — он снова замолкал, подбирая стерильно-корректные слова, за которыми пряталась одна лишь голая, чудовищная правда. — Приносим свои искренние извинения. Нам правда жаль. Дилан не услышал ничего после слов «не смогли». Звук слов превратился в белый шум. Он смотрел на врача пустыми, невидящими глазами, будто тот говорил на давно мёртвом языке. Он кивнул — автоматический, бессмысленный жест — и, сам не понимая как, прошёл мимо, вглубь холодного коридора. Ему позволили войти. Лололошка лежал под простынёю, и только прядь тёмных волн выбивалась из-под неё. Его рука, та самая, что вчера держала Дилана, лежала поверх ткани, холодная и неподвижная. Дилан взял её в свои ладони, пытаясь согреть, растереть, вдохнуть в неё жизнь. Он припал лбом к этой руке, и слова, шёпот, извинения, мольбы полились безостановочным потоком. — Прости... прости, это я виноват... я стоял там, я не оттолкнул тебя... прости, что не спас... я должен был... — он извинялся за всё: за свой страх, за тот злосчастный шкаф, за то, что остался жив, пока Ло лежит здесь, холодный и тихий. Он бормотал, пока голос не сорвался в беззвучный крик, а слёзы не затопили всё вокруг. Похороны прошли в серой, водянистой дымке. Дилан и мама Ло стояли рядом, два окаменевших изваяния горя. Они больше походили на зомби, чем на людей — двигались медленно, с задержкой, их лица были масками из воска. Они говорили принимающим соболезнования людям «спасибо, всё хорошо», автоматически, потому что так надо. «Всё хорошо» — самая чудовищная ложь на свете, когда твой единственный свет, твой единственный сын лежит в гробу из полированного дерева. Во время молитвы, как по зову скрипки трагедии, хлынул дождь. Тяжёлые, холодные капли стекали по крышке гроба, смешиваясь со слезами на лицах. Священник, укрываясь зонтом, возвёл глаза к небу и сказал дрожащим от волнения голосом: «Видите, даже природа скорбит о нём. Он был таким добрым, светлым человеком. Такая душа непременно обретёт покой в раю». Дилан смотрел на струи дождя, думал, что это не скорбь природы. Это вселенная выжимает из себя всю влагу, потому что внутри неё теперь тоже образовалась пустота — сухая и мёртвая. Дом встретил его гулким эхом. Он был не домом, а склепом, наполненным реликвиями. Дилан стал пустым местом, ходячей раной. Он не хотел есть, спать, двигаться. Он бродил по комнатам, останавливаясь возле вещей Ло: его любимая кофта на спинке стула, недочитанная книга, зубная щётка в стакане. Он брал эти вещи в руки, прижимал к лицу, вдыхая последние, ускользающие следы его запаха — и тогда рыдания вырывались наружу, сухие, надрывные, выворачивающие душу наизнанку. Он больше никогда не увидит, как те уголки его губ загибаются в улыбке, от которой теплело даже в самый холодный день. Никогда не почувствует тех крепких, уверенных объятий, в которых таяли все тревоги. Никогда не услышит его смех на кухне. Никогда. Это слово звенело в тишине, как колокольчик сумасшествия, отмеряя удары его нового, бесконечно одинокого существования. Мир потерял все цвета, все звуки, все смыслы. Осталась только тяжесть — в груди, в костях, в каждом вздохе. И тишина, которая была громче любого грохота. Никогда.