Песни слушать не изволите?

      Открывать глаза было сложно, башка раскалывалась, тошнило. Проще говоря, хуёвило меня знатно. Так ещё и душно было до невозможности! Серьёзно, тут вообще проветривали?!       Кстати, а где тут?       Я еле-еле слышала чьи-то разговоры, но не смогла понять о чём они. Даже язык был мне незнаком!       Боль в голове была не спроста: к собственным шестнадцати годам добавились ещё пять лет очень сомнительного качества воспоминаний.       Какая-то пародия на древний Китай с огромным количеством диалектов и обилием мата в некоторых из них. Не то чтобы я жаловалась на обилие мата, даже наоборот. Но в реальность всего этого верилось с трудом.       Резко стало тихо, когда я почувствовала руки на своей груди. Что такое?       Я слышала только чужое дыхание, да периодические тихие переговоры кого-то слева и справа. А потом тело будто током ударило, прочищая голову и погрузив меня в знатный такой шок.       Подскочив, я попыталась спрыгнуть с места, где лежала, и убежать как можно дальше. Страх ещё большей боли и адреналин придавали сил, я даже смогла добежать до окна, оценить вид с этажа третьего, и начать планировать, как бежать дальше или всё же прыгать вниз. Только додумать не успела, меня подхватили на руки и, причитая на непонятном языке, уложили обратно.       Сил на сопротивление уже не нашлось. В рот мне залили непонятную жидкость, заставили проглотить. Сон пришёл аномально быстро.       Снилась какая-то дичь — персонаж из любимого произведения сестры, не помню точно кто это был. А ещё видимо, это женская его версия… или если женская версия, стоит гово-… мыслить? Как о ней? Я сейчас даже своего имени вспомнить не могу, что говорить о таком сложном мыслительном процессе.       Женщина поправляет рукава зелёной накидки, не заправленной в пояс. Что, если я правильно помню древнекитайские традиции, было не очень-то прилично… наверное… Я даже имени своего не помню, что уж о чьих-то традициях говорить. – Малышка? – вздрагиваю от неожиданности, смотря женщине в глаза, – Сядешь? – женщина подзывает меня к себе, указывая на зелёную подушечку у стола, – Нам нужно серьёзно поговорить.       После обращения голос женщины странно изменился, но думать об этом не было сил. Я и вправду подхожу поближе, садясь на подушку совсем непочтительно и неправильно: подтянула ноги к груди, обхватив ляжки руками. Только сейчас замечаю свои голые ступни. Удивительно, как мне не было холодно…       Женщина отпивает чая, облизнув губы: – Итак, малышка, послушай…       В голове помутилось, будто молотком ударили, а ощущалось это всё как сонный бред. — После того, как проснёшься, ты забудешь то, как я выглядела, но будешь помнить наш разговор. Малышка, послушай: ты не сможешь никому рассказать.       Помимо слов женщины она слышала… музыку, которая гармонировала со словами незнакомки: – Теперь твоё имя – Ци Жун.

Языки огня, голоса огня,

Воздух пахнет мятой и дымом костров.

      Хватаюсь за голову, когда вместе со словами женщины начинаются ещё и слова в песне. — Малышка, послушай: тебе предстоит сделать много выборов, и главное в них выбирать себя. Малышка, послушай: ты должна дойти до конца и пустить рябь в прошлое и зап– незнакомка запинается, оглядываясь по сторонам, — Малышка, послушай: живи! Тебе пора прос–…!

Просыпайся, дева, услышь меня,

Сбрось скорее тяжесть своих оков!

      Резко вздохнув, подскакиваю на кровати. Голова раскалывалась, я буквально чувствовала, как воспоминания о встрече раскалываются на тысячи осколков. Сейчас я даже не могу вспомнить цвет одежд незнакомки.       Больно, больно, больно, БОЛЬНО!       Мысли путаются, даже не чувствую, как оказываюсь в чьих-то объятиях. Чувство мокрой ткани наконец приводит меня в чувство. – Больно… – шепчет незнакомый голос, – …больн-       И тут я понимаю, что это мой голос. А ткань мокрая от моих слёз и крови. Застываю на месте, дрожащей рукой размазывая дорожки слёз на щеке. Поднимаю глаза выше, смотря в лицо матери. – Жур-эр? – мама гладит меня по голове, сил думать о тоне её голоса уже нет.       Всхлипнув, решаю всё же сказать правду, но не полностью: – Нян – всхлипываю ещё раз для пущей правдивости, – во сне была странная Да-цзе… и… и… – голова снова разболелась, когда я пыталась вспомнить подробности.       Снова утираю слёзы, пытаясь хоть как-то выговорить заветные слова.       Рядом что-то вскрикивают, оттаскивая меня от матери. Боль в голове возвращается, я оттягиваю волосы, в попытке хоть как-то отвлечься. По телу будто разливается огонь, пока мне не одевают что-то на шею, что приносит спасительный холод. Всхлипываю, пряча лицо в коленях.       Не могу разобрать разговор, пока успокаиваю дыхание. Приподняв голову с колен, я медленно осматриваюсь. Возле матери стояла богато одетая женщина, смотревшая на неё с странной смесью нежности и сочувствия. А рядом с ней стоял странный мужчина в белых одеждах.       Как подсказала память, в форме какого-то там храма для самосовершенствующихся.       Этот мужчина странно на меня смотрел, а потом обратился к богато одетой женщине. Сказал что-то про искажение ци, присутствие какой-то там инородной ци и что тут надо знать «Советнику Мэю», а потом добавил «или» и перечислил ещё кого-то, не услышала, но там точно было три имени.       Нян на это прижала ладошку ко рту, повернувшись к женщине, названной императрицей. Женщина кивнула матушке, сказав, что отлучиться сообщить об этом императору и этого служителя храма с собой прихватит. С ними вышло несколько служанок, оставив меня с матушкой одних в комнате.       Подползаю поближе, снова оказываясь в объятиях Нян. Она шепчет какие-то слова успокоения, мягко гладя меня по голове.       Морщусь на шум в ушах, но киваю на предложение матушки поспать. Укутавшись в одеяло, быстро засыпаю. Вместо сна я слышала одну и ту же мелодию.