Официальный партнёр во времени или юридическая сила прошлого.

Воздух в комнате Эммы был тёплым и сладким, пропитанным запахом лавандового освежителя и её собственных духов — лёгких, цветочных, которые она купила перед летом. Но сейчас этот аромат казался ей удушающим, приторным, как маска. Она сидела на краю кровати, поджав под себя босые ноги, и смотрела на грубую серую ткань, расстеленную перед ней. Рюсей Ханагаки. Имя, которое теперь жгло внутри странным огнём. До личной встречи с ним и его братом Такемичи Эмма могла спать спокойно. Худи, которое девушка постирала накануне, теперь пахло её кондиционером, ткань стала мягче и приятнее на ощупь. Эмма выстирала каждую пятнышко грязи — или чего это могло быть? Она не знала, но в тот вечер и не задумывалась вовсе, стирка помогла отвлечься от глупых мыслей. Не глупых. Страшных. Удушающих. Эмма легла на спину, рука сжимала ткань рукава одежды. Она навсегда запомнит тот вечер. Горьковатые напитки, которые она не допила, запах пота, пиццы и духов. Холод в тот вечер касался оголённой кожи подобно иголочкам, было неприятно, но адреналин затмил всё. А после — тот парень, его слова об ошибках, о том, что она должна одуматься. Если бы Такемичи знал, как это разозлило её… Эмма, сама не ведая, посыпала рану солью. Его руки слегка дрожали, в глазах — грусть и знание, такое, будто он знал о ней всё. И тут ворвался ураган: громкий командующий голос, грубая ткань на плечах и запах металла и мяты, опять же горькой. И… не лекции, а… просто перечисление фактов. Обидных, но… да, он говорил правду. Тогда она подумала, что хоть он и прав, но… грубо! Слишком грубо, никто с ней никогда так не говорил! Она посчитала, что он просто прямолинейный нахал, хоть и повёдший себя с ней честно. А потом, когда они встретились на собрании, она… не возненавидела его сильнее. Наоборот, спать стало неспокойно от стыда, смущения и осознания. Она должна ему. А Дракен… о нём сейчас думать слишком сложно.

***

Воздух в больничной палате пах антисептиком, чистыми тканями и больничной хлоркой. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь полузакрытые жалюзи, пылил в тишине, освещая лицо парня на койке. Его звали Кей. Его лицо было бледным, исхудавшим, но сейчас оно озаряла улыбка — кривая, болезненная из-за сломанной скулы и разбитой губы, но самая искренняя на свете. Рядом, на краешке стула, сидел Пачин. Он смотрел на друга, и его собственное, обычно абсолютно "тупое" лицо, было странно беззащитным. В горле стоял ком. — Па… Пачин, — хрипло, преодолевая боль от повреждённых рёбер, произнёс Кей. Его голос был едва слышен, но в нём звенела лихорадочная радость. — Ты… не представляешь. Полиция… они их нашли. Трех… из тех, что к родителям ломились. Оружие, краденое… всё. Уже в камере. Пачин кивнул, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Это была крошечная, ничтожная капля справедливости в море бесправия, но для них она значила всё. — А Акура? — выдохнул Пачин, боясь услышать ответ. Улыбка Кея стала ещё шире, хотя от этого он скривился от боли. На уголках глаз заблестели слезинки. — Др-дрожит еще… но… цела. Цела, Пачин! Он её… он её даже не тронул. Просто… отшвырнул того ублюдка, как щенка. Она говорит… только синяк на руке, где её схватили и..рубашку разорвали. Пачин закрыл глаза, чувствуя, как нечто тяжёлое и уродливое, копившееся в груди неделями, наконец с треском лопнуло, оставляя после себя пустоту и дикую, дрожащую благодарность. Девушка его друга, сам его друг… Они были живы. Избиты, сломаны, напуганы, но живы. И это был не просто случай. Это было чудо, явленное в самом неподходящем для чудес месте — в тёмной подворотне Сидзюку. — Расскажи, — тихо, но настойчиво потребовал Пачин, открыв глаза. — Всё, что помнишь. Каждую деталь. Кей замер, и его взгляд стал отречённым, ушедшим в ту ночь. — Темно… — начал он. — И холодно, хотя было душно. Я уже… уже почти ничего не чувствовал. Только эту… эту жгучую боль везде. И их смех. Я уже задыхаюсь, понять не могу от чего, слышал плач Акуры...А потом… смех оборвался. Он сделал паузу, собираясь с силами. — Я сначала подумал… полиция. Но нет. Ни сирен, ни криков. Тишина. А потом… шаги. Не тяжёлые, не громкие. Такие… ровные. Уверенные. Как будто кто-то просто шёл по своим делам и случайно наткнулся на мусор. Я… я пытался повернуть голову. Видел только тень. Высокую. Не толстую. Рядом с Пачином, тихо, как призрак, появилась Сакура. Она стояла, обняв себя за плечи, её лицо было бледным, а под глазами — тёмные круги. Но она была здесь. Живая. — Он шёл молча, — тихо, словно боясь спугнуть воспоминание, добавила она. — Ничего не сказал. Даже… не крикнул «отойдите». Он просто… появился. Кей кивнул, его глаза блестели. — Да… Первого… того, что держал Акуру… он взял за кисть. Быстро. Я даже не видел, как. Только хруст… как сухую ветку. И тот… завизжал. Не крикнул — завизжал, как сука. И отпустил. Сакура вздрогнула, вспоминая тот звук. Не крик боли, а именно визг — высокий, животный, полный чистого, неподдельного ужаса. — Потом… второй бросился на него, — продолжал Кей, и в его голосе появилось что-то вроде изумления. — С битой. Я видел … И этот… незнакомец… он даже не отпрыгнул, он вздрогнул,будто не знал, типо..как от рещкого звука отпрыгивают..так. Потом сделал шаг навстречу. Прямо под руку. И… и ударил. Не кулаком. Чем-то… в горло. Основанием ладони, что ли? Тот захрипел и рухнул, как мешок, давясь. — А третий… — голос Сакуры стал ещё тише, — третий стоял сзади меня. Он был самым большим. Сказал: «Стоять, блять!». И этот… незнакомец… он повернул голову. Посмотрел прямо на него. И… засмеялся – голос её задрожал. — Не засмеялся, — поправил Кей, и по его лицу пробежала дрожь. — Он… фыркнул. Коротко. Как будто увидел что-то до смешного глупое. И говорит… голос у него был… спокойный. Говорит: «С такого расстояния? Промажешь. А я нет, лох». Пачин замер, впитывая каждое слово. Перед ним вырисовывался портрет: не героя-спасителя, а безжалостного профессионала. Мастера боли. — И что? — выдохнул он. — И… он двинулся, — прошептала Акура. — Не побежал. Пошёл. Прямо на него и он взял меня за плечо, притянул к себе и ..и тот отпустил. Тот… тот ..он отступил на шаг, ещё… и он, потом отпустил меня и набросился на громилу. Коленом в лицо. Звук был… мокрый. Ужасный. В палате повисла тяжёлая тишина. Это был не рассказ о спасении. Это был пересказ казни. Садисткое спасение? — А потом… — Кей сделал глубокий, болезненный вдох, — потом он подошёл ко мне. Наклонился. Я… я пытался что-то сказать. Спасибо… что ли. Но он… он даже не посмотрел мне в глаза. Смотрел куда-то… сквозь меня. И говорит: «Твоя девчонка цела.». И… ушёл. Просто развернулся и ушёл. И… вызвал скорую. Мы только сирену услышали. –Он потом мусорный пакет взял со скамейки, кажеться вышел за этим и просто нас..увидел – прошептала Акура, поправив складки на юбке. — Он… он был в чём? — наконец спросил Пачин, пытаясь сложить образ. — Тёмное, — сразу ответила Акура. — Куртка, капюшон. Лица… не видели. Тень, только тень. И руки… в перчатках. Белых — И волосы? Глаза? Что-то? — настойчиво спросил Пачин Кей задумался, напрягая память. — Не помню… Капюшон был надет. Но… когда он наклонялся… каштановые вроде..или темные...И запах. — Запах? — переспросил Пачин. — Да… — Кей сморщился. — Не сигареты, не алкоголь. Что-то… химическое. Резкое. Как… как перекись? Или лекарство? И… и ещё. Мята. Острая, холодная мята. Как в жевачке. Но… не сладкая. Лекарственная. Образ расплывался, ускользал. Это мог быть кто угодно. Наёмник? Просто маньяк с боевыми навыками? Но для Пачина это не имело значения. Этот призрак, этот холодный исполнитель кармической справедливости, навсегда изменил его внутренний ландшафт. Он показал, что месть — не просто эмоция. Это работа. И её нужно делать хладнокровно, без сожалений, до самого конца.Пачин взял руку друга, осторожно, чтобы не задеть капельницу. — Он спас вас, — тихо сказал он. — А теперь… теперь мы с «Томаном» закончим то, что он начал. Отомстим по-настоящему. –У него были серые кеды с голубой подошкой..если это поможет – сказала Акура, сев рядом со своим избитым парнем. –Будьте осторожнее, Пачин-кун Пачин кивнул и вышел, оставив другу его любимых шоколадных батончиков, воды и комиксов. Он шёл по больничным коридорам, стараясь собрать образ в голове, но мысли о драке все перекрывали. Он отомстит, точно отомстит, ради них.