Официальный партнёр во времени или юридическая сила прошлого.

Воздух в доме был не просто тихим. Он был выжат, пропитанный запахом пыли, металла и чего-то ещё — горьковатого, как лекарственная мята. Это была тишина логова, где за несколько лет жизни правила, установленные старшим Хайтани, стали негласным законом. Риндо зашёл, и дверь закрылась за ним с тихим, окончательным щелчком, отрезав его от улицы, от роли, от призрачной свободы «Рюсея». Здесь он был снова просто Риндо. Младшим братом. Тенью. Он замер на секунду в прихожей, слушая. Ни звука. Но это не означало безопасность. Это означало, что либо Ран, устав от документов, уснул в своей комнате, либо, что хуже, тот ждал своего брата. Младший сбросил кроссовки, стараясь не стучать, и босыми ногами, чуть ли не на цыпочках, двинулся по коридору. Паркет под ногами был холодным и чуть липким у входа в кухню — Риндо разлил газировку днём, так и не убрал. Дверь в его комнату скрипнула предательски громко в этой гробовой тишине. И там, на его собственной кровати, развалился Ран. Он лежал с такой незыблемой уверенностью, будто комната принадлежала ему. Одна рука закинута за голову, обнажая бок, где под тонкой майкой угадывался контур ребер и старый, бледный шрам. Другая свисала с края, и палец ритмично, с назойливой точностью метронома, постукивал по ножке кровати. Тук. Тук-тук. Тук. Ран не пошевелился. Он лишь, когда шаги стали прямо у порога, медленно, с театральным, утомлённым усилием, приоткрыл один глаз. Радужка, того самого, странного фиалкового оттенка, что и у Риндо, была мутной, затуманенной показной ленью. Взгляд скользнул по фигуре брата — с ног до головы, задерживаясь на свежих ссадинах на костяшках, на неловко зажатой в руке маленькой коробочке, на каштановых, всё ещё чужеродных прядях, выбивающихся из-под крашеной чёлки. — Рин-рин, — голос Рана был хриплым от долгого молчания и, возможно, от сигарет, выкуренных в одиночестве на кухне. — Ты вернулся. Совсем стемнело. Или тебе теперь и время суток для ваших игр не указ? — Дела были, — буркнул Риндо, отводя глаза к шкафу, своей единственной крепости в этой комнате. Он сделал шаг, пытаясь проскользнуть мимо. — А это что? — вопрос прозвучал прямо у него за ухом. Риндо даже не почувствовал, как Ран поднялся — бесшумно — и очутился сзади. Или Риндо просто так привык к нему? Дыхание Рана обожгло кожу на шее. — Ничего. Ерунда. Риндо судорожно сунул коробочку в карман джинс, но картонка выскользнула из потных пальцев и с легким, унизительно громким шуршанием упала на пол. Ран наклонился с преувеличенным любопытством, поднял упаковку, покрутил её в длинных пальцах — на указательном был свежий ожог, значит, готовил что-то. «Цветные контактные линзы. Серый бриз». — Линзы, — констатировал он без эмоций. Голос был плоским, как лезвие ножа. — Интересно. Красишь волосы в цвет грязи, теперь и глаза прячешь. Ты что, Рин, начал стыдиться того, кто ты есть? Или уже так вжился в роль этого… «Рюсея», что свои собственные глаза стали тебе противны? Он сделал ударение на имени, и оно прозвучало как ругательство, как что-то липкое. — Ран, хватит нести чушь! — Риндо резко вырвал коробочку — выглядело это по-детски, и он это знал, чёрт бы его побрал. — Это для дела! Так надо! Ты же сам говорил — если уж вляпался, играй до конца. Это всего лишь деталь. Почему тебя это так ебёт? — Ебёт? — Он вплотную придвинулся, и теперь Риндо был зажат между его телом и дверцей шкафа. — Меня «ебёт», братик, то, что ты забываешь, кто тут главный. В реальном мире. Если Идзана узнает, что моя правая рука, один из королей Роппонги, играет в няньку для банды Майки… — Ран наклонился ещё ближе, и его шёпот стал ледяным и вязким. — Ты хоть представляешь, что он с нами сделает? Он не станет разбираться, кто главный идиот. Он просто сотрёт нас с карты, как грязную помарку. И начнёт, кстати, с тебя. С моей «слабости». Он оставит нас в живых, но сломает тебя. Риндо сглотнул. Холодный, знакомый страх перед Идзаной сжал его желудок в ледяной ком. Он знал, что Ран не преувеличивает. В их мире ошибки не прощали. Особенно такие — детские, позорные. — Он не узнает, — прошипел он, но в голосе уже не было прежней дерзости. Была лишь усталая, вымученная надежда. — Больно? — Пальцы Рана коснулись ссадины на скуле, мягко погладили, глядя в глаза брату. — Я волнуюсь, Рин-рин, за тебя. — Прости, Ран-нии, — Риндо опустил голову, голос стал совершенно чистым, разочарованным в том, что огорчил брата. — Так… нужно, поверь. И… если что, я знаю, что предложить Идзане взамен. Ран отстранился, вздохнул, рука поправила волосы на виске, убирая их со лба. Старший Хайтани отошёл, плюхнулся обратно на кровать, и матрац жалобно скрипнул. — Ладно, — вздохнул он, внезапно сменив тон на почти дружеский. — Не ссы. Прикрою, и будь по-твоему. Ну, так что там в вашем театре абсурда? — Он устроился поудобнее, сложив руки под головой. — Опять слёзы, сопли, клятвы в вечной дружбе? Эмма, кстати, всё ещё ревёт по своему Дракену? Честно, Рин-рин, твоя личная жизнь в последнее время куда увлекательнее всех наших скучных разборок. Прямо сериал. Риндо, всё ещё стоя у шкафа, пробормотал что-то о мелкой стычке, о плане Ханагаки на «Мёбиус». Он старался говорить небрежно, сводя всё к тактике, к игре. Но… опять же, выдал всё со свойственной Риндо капризной ноткой. Услышав про некий холодный расчёт в плане «старичка», Ран приподнял бровь. — Да ну? Неужели этот вечный мученик, этот ходячий комплекс вины, нашёл в себе что-то, отдалённо напоминающее мозги? Циничный расчёт от Такемичи Ханагаки… Звучит как оксюморон. — Я и сам офигел, — признался Риндо, наконец снимая куртку и швыряя её на стул. Усталость накатывала волной, тяжелой и сладкой. — Выглядело… жутко убедительно. Как будто он наконец-то понял правила игры. Жутковато. Ран усмехнулся, его взгляд снова стал оценивающим, деловым. — Ну, продолжай. Этот план… он хотя бы имеет шанс сработать? Или это очередная авантюра с непредсказуемым финалом, как всегда у тебя? — Я не гадалка, — огрызнулся Риндо. — Сработает — хорошо. Не сработает… значит, придётся выкручиваться. Главное — дотерпеть до кое-чего. На Новый Год я подарю тебе себя. Ровно до этого момента. Как только начнётся эта каша с Идзаной, я делаю ноги. Он произнёс это с плохо скрываемой тоской, с надеждой на отсечку, на чёткую черту, за которую можно будет не переступать. Но Ран лишь хмыкнул, его глаза скользнули по каштановым волосам брата. — А с этим что будешь делать? — он потянул прядь, когда Риндо сел на край кровати. — Краска-то въелась. Так просто не смоется, братишка. Придётся либо отстригать клочья, либо… — его голос стал сладким, почти ласковым, — под машинку. Налысо. Чисто, гигиенично. Как в старые добрые времена, в колонии, помнишь? Там все лысые бегали. Практично. — Не надо под машинку! — вырвалось у Риндо почти криком. Он дёрнулся, вырывая прядь, и в его глазах мелькнула настоящая, детская паника. Не перед болью, а перед унижением, перед потерей лица перед Раном и… ужасом. Лысым, блять! — Я… я сам! Они отрастут, и я состригу только окрашенные концы! Наступила тишина, нарушаемая лишь шуршанием одежды. — Ран, — голос Риндо опустился до шёпота, став тонким и острым. — Перестань. Ты что, пьян? — Если бы, — меланхолично, с наигранной грустью вздохнул Ран, откидываясь на подушки и уставившись в потолок. Там свет уличного фонаря пробивался сквозь жалюзи, рисуя на штукатурке полосатые тени, похожие на решётку. — Если бы… Но нет. Трезв, как судья. Просто скучно, Рин-рин. Можно мне в ваш цирк? Сводным братом? У Риндо дёрнулся глаз, рот приоткрылся в немом то ли смешке, то ли стоне. — Ладно, — резко оборвал Ран себя. — Ложись спать. Хватит на сегодня спектаклей. — Я в душ хотел, — слабо попытался возразить Риндо, чувствуя, как грязь и пот дня липнут к коже. — Не-не. Воды нет. Опять что-то с трубами, жди до утра. Ложись. — Сука, — беззлобно, с окончательной капитуляцией выдохнул Риндо и плюхнулся на кровать рядом с братом. Пружины жалобно заскрипели. Ран пихнул его под бок локтем, уже без злобы, скорее по привычке. — И слушай, только это… пожалуйста, без сантиментов там. И тащи сюда всю информацию, всю. Каждую мелочь. Чтобы потом, когда вся эта ваша песочница рухнет, нам было что предъявить. Чтобы было понятно, кто вёл разведку, кто пытался контролировать ситуацию. Чтобы нас не сожрали за твои… подростковые эксперименты. — Лады, лады, — буркнул Риндо, натягивая одеяло на голову, пытаясь создать хоть какое-то подобие личного пространства в этой комнате, пропитанной присутствием Рана. — Просто заткнись уже. Дай заснуть. –Спеть колыбельную? Спи, моя гадость, усни... –О ужас, аники... Ран засмеялся, тихо, бархатно, от чего в груди Риндо потеплело. Вот он, его Ран, его живой, язвительеый, но любимый чтарший брат. Под ровное серцебиение, пока распущенные волосы старшего слабо щекотали затылок, а его нога касалась ноги младшего, Риндо мирно заснул, зная, с Раном он может спать спокойно. А старший ничего не ответил. Он лежал на спине, не шевелясь, лишь его глаза, широко открытые и блестящие в полосах света от фонаря, были устремлены в потолок. Он слушал, как дыхание брата постепенно выравнивается, превращаясь в тяжёлые, неглубокие вздохи спящего. На его лице не было ни злорадства, ни умиления. Было лишь привычное, усталое напряжение стража, который даже во сне не выпускает свою самую ценную, самую опасную и самую хрупкую его слабость из поля зрения. Тени от веток за окном колыхались, повторяя один и тот же бессмысленный танец. Ночь была ещё длинной. А Ран, прикрыв глаза, позволил себе приобнять младшего брата, зарывшись пальцами в его волосы — новый цвет, но те же ощущения.