Официальный партнёр во времени или юридическая сила прошлого.

Воздух между ними внезапно сгустился, стал тягучим и странно-неуютным. Рюсей почувствовал, как по его позвоночнику, от самого копчика до шеи, пробежала цепкая волна ледяных мурашек — не от страха, а от мгновенного, животного неудобства, будто предчувствие ловушки. Слова Такемичи задели, тот следил за ним, ещё хуже, может, за Раном? Его пальцы, спрятанные в карманах, непроизвольно сжались, натыкаясь на холодные ключи и складки ткани. Хината переводила широко раскрытые карие глаза с бледного лица Такемичи на застывшую маску его брата, будто пытаясь прочесть в их неподвижности ответ на не заданный вслух вопрос. — Может… может, просто пойдём дальше? — её голос, обычно звонкий, сейчас прозвучал приглушённо и неуверенно, пытаясь разорвать это давящее молчание, которое, казалось, впитывало все звуки ночного парка. — Ага, — буркнул Такемичи, и это прозвучало как попытка оправдаться. Он сделал шаг, но Рюсей был быстрее. Его рука легла ему на плечо — не братски-ободряюще, а тяжело, почти властно. Пальцы Рюсея, длинные и цепкие, впились в ткань дешёвой куртки, не оставляя сомнений: ни шагу без меня, идиот. Ты уже накололся. И в этот миг вселенскую тишину вновь, нагло и беззастенчиво, разорвала вибрация. Телефон Такемичи затрясся в его кармане, как пойманная птица, теперь звонок отдавал не готовностью к действию, а послевкусием пойманного на преступлении человека. Парень выхватил его так резко, что чуть не уронил, и судорожно прижал к уху, закрыв другой ладонью свободное ухо, будто вокруг царил шум толпы, а не мёртвая тишина спального района. — Алло? Дракен? — его голос сорвался на фальцет. То, что он услышал в ответ, не было похоже ни на приглашение, ни на выбор. Голос Кэна Рюгудзи не содержал ни эмоций, ни угрозы — только плоскую, обезличенную тяжесть, как гранитная плита. — Ждём тебя у храма Мусуси. Щелчок. Гудки. Звонок оборвался, оставив после себя не тишину, а вакуум, в котором звеняще отдавалось каждое биение сердца. Такемичи медленно опустил руку с телефоном, лицо его, бывшее бледным, вновь налилось румянцем. Рюсей уже смотрел на него. В его голубых глазах бушевала настоящая буря: острейшее раздражение («опять влип!») смешивалось с холодной готовностью к столкновению, а сквозь этот коктейль пробивалось почти комическое непонимание масштабов идиотизма всей затеи. Его взгляд, скользнув к Хинате, стал острым и колючим, будто он видел не девушку, а непредвиденное осложнение. — Так, Хината, — начал Такемичи, заставляя слова звучать мягко, но в них уже звякала сталь необходимости, выкованная в десятках таких же переломных моментов. — Проводим тебя до дома. А нам… пора. — Нет. Одно слово. Тихое, но отчеканенное. Хината не повышала голос. Она просто выпрямилась, и её хрупкие плечи напряглись под тонкой тканью блузки. В её глазах, обычно таких мягких и уступчивых, сейчас горел тот самый стальной огонёк, который Такемичи видел и знал хорошо, слишком хорошо. — Я иду с вами, — повторила она, и её голос уже не дрожал. — Я… я не отпущу вас одних. Я обещала защищать Такемичи-куна! Рюсей издал короткий, хриплый звук, что-то среднее между смешком и стоном отчаяния. Он вытащил руки из карманов, и в свете одинокого фонаря Такемичи заметил, как на его сведённых суставах побелела кожа. — Хината, это не прогулка до киоска, — его голос прозвучал резко, почти грубо, но в нём, к удивлению Такемичи, сквозь раздражение пробивалась искорка чего-то похожего на заботу. А нет, показалось, Риндо прячет за заботой нежелание тащить «абузу». — Там будет… грязно. И не по-детски. — Я не ребенок, — возразила она, и её подбородок задрожал, но взгляд не отвела. — И если там… то, что касается Такемичи-куна, я иду. Значит, это касается и меня. Такемичи почувствовал, как у него внутри что-то обрывается и вновь сплетается. Гордость, страх, дикая усталость. Он посмотрел на Рюсея, пытаясь передать взглядом всю сложность ситуации. Она не отстанет. А если оставим тут одну… Риндо, казалось, прочёл его мысли по лицу. Его глаза сузились, он тяжело вздохнул, пропуская сквозь зубы струйку пара в вечернем воздухе. Это был не звук капитуляции, а скорее саркастическое принятие неизбежного. — Ладно, — проворчал он, и это слово прозвучало как приговор. — Но держись сзади. И если я скажу «беги» — разворачиваешься и мчишься, не оглядываясь. Договорились? Это не проявление храбрости, а моё правило. Хината кивнула, серьёзно, будто ей только что доверили секретную миссию. Так началось их путешествие. Дорога к храму Мусуси была не маршрутом, а погружением в иной, ночной Токио. Они шли не по освещённым проспектам, а по узким, кривым улочкам, где фонари мигали, словно на последнем издыхании, отбрасывая на стены домов пляшущие тени. Воздух пах сыростью, забродившим мусором из переполненных баков и далёким, едким дымом. Шаги их троицы гулко отдавались в каменных мешках переулков. Хината шла посередине, её плечо иногда касалось руки Такемичи, а взгляд метался по тёмным проёмам подворотен. Рюсей шёл впереди, его спина была напряжена, а голова мельком поворачивалась на едва уловимый шорох, на далёкий рокот мотора. Он вёл их как разведчик на вражеской территории, каждый его шаг был выверен и бесшумен. Такемичи же чувствовал знакомую тяжесть в животе — то самое предчувствие бури, которое он успел возненавидеть за сотню жизней. Но и покалывание ностальгии в сердце. Когда они подошли, стояла тишина, рёв моторов настиг их внезапно. Из-за поворота, окутанные сизыми клубами выхлопа, выползли несколько мотоциклов. Они не мчались — они плыли, медленно и неумолимо, окружая троицу полукольцом. Металл блестел тускло, как шкура ночных хищников. Такемичи взглянул на время, они пришли быстрее из-за того, что сократили путь и шли под немым командованием Рюсея. Двое наездников спешились. Не спеша, с размашистой, нарочито тяжёлой походкой они приблизились. Это были не мальчишки — в их движениях читалась уверенность людей на своей территории. Руки они из карманов косух не вытаскивали, лишь наклонились вперёд, загораживая свет. — Эй, сопляки, — проворчал тот, что покрупнее, его голос был хриплым от сигарет. Риндо аж подпрыгнул, когда… пиздец, когда его так называли в последний раз? Лет восемь назад… — Вы явно не отсюда. Чё шляетесь? Места тут наши. Он нагло толкнул плечом Такемичи, заставив того сделать шаг назад. Запах табака, пота и дешёвого одеколона ударил в нос. Хината ахнула, прижавшись к Такемичи. Рюсей же не отступил ни на миллиметр. Напротив, он сделал шаг вперёд, встав между наглецом и своей группой. Он не принял боевую стойку — он просто встал. Его поза была расслабленной, почти небрежной, но в ней читалась такая абсолютная, леденящая уверенность, что у байкера на мгновение дрогнул взгляд. Рюсей посмотрел на него сверху вниз (хотя разница в росте была невелика) так, будто рассматривал нечто неприятное, прилипшее к подошве. Всё его существо излучало одно: «Сейчас же сотрись с моего пути, пока я не решил, что делать с лезущим не в то дело дерьмом». Почуяв неладное, двое других байкеров спрыгнули с мотоциклов, сомкнувшись позади своего товарища. Из темноты за ними начали вырисовываться другие силуэты — банда собиралась, привлечённая запахом потенциальной драки. И тут из тени, отливая под луной лиловым цветом коротко остриженных волос, вышел ещё один человек. Он двигался бесшумно, его форма — чёрные брюки и тёмная куртка с заметной жёлтой эмблемой — сидела на нём идеально, подчёркивая худощавость и собранность. Это был Такаши Мицуя, командир второго отряда «Томана». Его лицо было спокойным, сосредоточенным. — Так, — произнёс он. Голос был тихим, но в ночной тишине он прозвучал чётче окрика. — Отошли. Это гости главы. Он не стал угрожать. Он просто, с абсолютной уверенностью, отстранил ближайшего байкера, поставив свою руку ему на грудь. Тот, встретившись с его взглядом, моментально ссутулился, а вся его бравада испарилась. — П-простите, командир! — пробормотали байкеры, почти синхронно склонив головы и поспешно отступая к своим железным коням. Мицуя повернулся к троице. Его спокойные, проницательные глаза остановились на Такемичи. — Ты Ханагаки? — спросил он, и в его голосе не было враждебности, только… настороженность. Такемичи сглотнул ком в горле и кивнул, на его лице расплылась странная, нервная улыбка облегчения. Мицуя. Надёжный. Спокойный. Живой. Рюсей, заметив, как лицо брата может выдать целую гамму неуместных эмоций, аккуратно, но ощутимо толкнул его локтем под рёбра. «Соберись, идиот. Ты не на встрече выпускников». — Странно, — заметил Мицуя, его взгляд скользнул по Хинате, задержался на Рюсее, изучая, сканируя. — Дракен говорил только об одном госте. Он смотрел на Рюсея пристально: каштановые волосы, ниспадающие на лоб, слишком чистые, ясные голубые глаза, обычная, но аккуратная одежда. Ничего от уличного бойца, ни тени привычной бандитской вальяжности. Школьник, старшая школа, судя по всему. Рядом, пытаясь казаться невидимой, стояла девушка. — Это мой брат, — выпалил Такемичи, вкладывая в голос вымученную уверенность. — Рюсей. Он… не отпустил меня одного в такое время и в такое место. — А я — его подруга, — тихо, но твёрдо добавила Хината, делая маленький шаг вперёд, будто защищая обоих. — И я тоже не отпустила. Мицуя замер, снова посмотрев на Рюсея, но теперь иначе. Старший брат. В его собственном, всегда спокойном взгляде промелькнуло что-то понимающее, почти уважительное. Он знал цену ответственности за других. — Конечно, не отпущу, — буркнул Рюсей, снова засовывая руки в карманы и делая шаг вперёд, как бы принимая негласное приглашение следовать. — Не могу же я своего сорванца одного на ночные собрания отпускать. — Да, — подхватил Такемичи, чувствуя, как почва под ногами становится немного твёрже. — Я ему хотел храм Мусуси показать… красивый же. А он давно не был в Токио. — Ты не отсюда? — спросил Мицуя, начиная движение, и они тронулись за ним, углубляясь в лабиринт из людей, которые расступались перед ними. — Нет, — ответил Рюсей, и в его голосе появилась лёгкая, ностящая нотка. — С севера. Из дыры под названием Хигасияма. В префектуре Гифу. Ты про такое слышал? — Хигасияма… — протянул Мицуя задумчиво. — Горы? — Самые что ни на есть, — Рюсей усмехнулся, и в этой усмешке вдруг промелькнула неподдельная, острая тоска по чему-то далёкому. — Не город, а облепившая склон глиняная и каменная кучка домов. Там не улицы, а тропки между рисовыми чеками да чайными плантациями. Воздух… — он сделал глубокий вдох, будто вдруг почувствовал его здесь, среди городской вони, — воздух там такой, что пьёшь, а не дышишь. Холодный, с запахом хвои, мха и сырости камня. И тишина… такая, что слышно, как облако по небу скребётся. После заката — хоть волком вой. Ни фонарей, ни машин. Только звёзды, которые, кажется, можно сбить палкой, они так низко висят. Такая темнота, аж приятно становиться как-то. Он замолчал, и это описание, вырвавшееся неожиданно ярко и образно, заставило на мгновение замолчать даже Мицую. Такемичи смотрел на него, заворожённый. Это была не просто легенда. Это было воспоминание. Чьё? Рана? Или… самого Риндо о каком-то потаённом, настоящем уголке своего детства? — И что же привело тебя сюда, в этот шум, раз ты любишь… ту тишину? — спросил Мицуя, и в его голосе уже не было подозрения, а лишь искреннее любопытство. — Семейные обстоятельства, — отрезал Рюсей, и его лицо снова стало закрытым. — Нужно было присмотреть за этим чадом, — он кивнул на Такемичи. — Пока тут не вляпался во что-то непоправимое. Хотя, судя по всему, я уже опоздал. В этот момент они вышли на большую, пустынную площадку перед храмом Мусуси. И тут Такемичи увидел её. Эмма стояла чуть в стороне от основной массы собравшихся членов Томана, прислонившись к старой каменной фонарной стойке. В свете пары уцелевших фонарей её блондинистые волосы отливали тёмным манго. Её глаза, цвета чистого песка, скучающе скользили по толпе, по мотоциклам, по мрачным лицам — всё это, казалось, наводило на неё смертельную тоску. Но когда её взгляд скользнул по подходящей группе и упал на Рюсея, в них произошёл разлом. Она резко выпрямилась, будто её ударили током. Губы её приоткрылись, чтобы сделать резкий вдох, которого, казалось, не хватило. Всё её тело на мгновение застыло, а взгляд, полный панического узнавания, метнулся к своему брату, Майки, будто ища защиты или объяснения. Рюсей же встретил её взгляд спокойно, даже лениво. Уголок его рта дрогнул в едва уловимой, знакомой только ему и Такемичи усмешке. Он слегка, почти незаметно для остальных, приподнял бровь, будто говоря: «Ну что, птенчик, опять выпал из гнезда?» — Эмма? — голос Дракена, бесстрастный и ровный, разрезал пространство. Он заметил её реакцию. Его тяжёлый взгляд переместился с неё на Рюсея, и в глубине его тёмных глаз вспыхнула и тут же угасла искра — не гнева, а чего-то более сложного. Острой ревности? Настороженности? Рюсей уловил этот момент идеально. Для таких, как Дракен, каждая новая связь, каждое неизвестное влияние на его «семью» было потенциальной угрозой. — Вы знакомы? — спросил Дракен. Его голос был ровным, но давление в этих словах ощущалось физически. Рюсей пожал плечами, изображая лёгкое смущение, которое идеально сочеталось с его образом «правильного братца». Он почесал шею, поправив каштановую прядь волос. — А, да, — сказал он, делая вид, что с трудом припоминает. — Пару дней назад. В караоке «Star S». Эмма… — он сделал паузу, давая имя повиснуть в воздухе, — что-то искала в соседнем зале, а мы как раз с компанией закончили. Зашла спросить, не видели ли. Ну, разговорились немного. О чём-то, о танце, кажется. А нет, о музыке, там играла такая мелодия классная. — Он повернулся к Эмме, и в его голубых глазах, таких невинных и чистых, промелькнул открытый, тёплый интерес. — Вы тогда какую-то редкую группу упоминали… «The Street Beats», кажется? Я потом даже послушал — неплохо. Но… не моё. Это была блестящая игра. Он не солгал ни в чём существенном, но упаковал правду в такую невинную обёртку, что она стала неузнаваема. И этот вопрос о музыке — идеальный ход. Он заставил Эмму не просто признать факт встречи, а включиться, отвлечься от паники. Эмма, под прицелом взглядов брата и Дракена, заставила себя вздохнуть. Лёгкий румянец проступил на её щеках — не только от смущения, но и от внезапного облегчения. Он не выдал её. Он выстроил ей алиби. — Да… — выдохнула она, и её голос звучал уже чуть увереннее. — «The Street Beats». Я тогда их новый альбом искала… — она с лёгким укором к себе посмотрела на Рюсея, но в этом взгляде уже сквозила благодарность. — Растеряшка, — хмыкнул Майки беззлобно. — Что, Такемичи, старший братец одного не отпускает? — Сам-то ты как ребёнок себя ведёшь, — Эмма сложила руки на груди, обращаясь к Майки, но теперь это звучало как привычная братская перепалка, а не как отчаянная попытка отвлечь внимание. Майки хмыкнул вновь, не вдаваясь в детали. Он видел, что и Такемичи, и Рюсей, и даже Хината осведомлены, значит, всё нормально, и Эмма… точно, Эмма тогда вернулась с новым альбомом. Дракен ещё секунду изучал Рюсея, будто пытаясь разглядеть трещину в его маске. Но история была правдоподобна, поведение — спокойно. Он слегка кивнул, закрывая тему, и его взгляд упал на Хинату, которую Эмма уже инстинктивно взяла под руку, отводя в сторону от мужского круга. — Погляди за гостьей, — коротко бросил Дракен Эмме, и та, кивнув, увела смущённую, но не сопротивляющуюся Хинату подальше, к ступеням храма. Театр для посторонних был окончен. Теперь начиналось главное. Майки, лёгкий и невозмутимый, медленно прошагал сквозь толпу, которая расступалась перед ним, как вода. Его одно присутствие очищало пространство, наводило свой, особый порядок. Дракен, не говоря ни слова, поднялся по нескольким каменным ступеням ветхого крыльца храма. Этот небольшой подъём превращался в неформальную, но абсолютную трибуну. Он обернулся. Его фигура, подсвеченная снизу тусклым жёлтым светом фонарей, отбрасывала длинную, искажённую тень на песчаную площадку, которая накрыла собравшихся. Тишина упала мгновенно, беззвучно и беспрекословно. Не было команды, не было окрика — просто сто пар глаз уставились на одну точку. Даже ветер, казалось, замер в ожидании. — Собрание «Томана» начинается, — произнёс Дракен. Его голос, громкий и низкий, нёсся в этой звенящей тишине с силой орудийного залпа. В этих словах не было призыва к вниманию — была лишь простая, неоспоримая констатация факта, от которой у Такемичи похолодели ладони, а Рюсей почувствовал, как в его крови, вопреки всему, заиграл знакомый, опасный азарт. Игра входила в самую серьёзную стадию. Вокруг них стояли не просто уличные бандиты. Стоял «Томан» — молодая, голодная сила. И они с Такемичи только что шагнули прямо в его эпицентр. Рюсей почувствовал тяжёлый оценивающий взгляд на себе, обернулся именно в тот момент, когда в спину Такемичи полетел кулак. Он перехватил его моментально, удивившись, какого пня на них напали в начале собрания. — Пейан, — голос Мицуи стал предупреждающим. Названный начал говорить что-то о Киёмасе, третьем отряде, но Рюсей, нет… нет… именно Риндо чувствовал, что на него кто-то смотрит. Он повернул голову, но никого не было. В этот момент мимо них прошёл полноватый парень лет пятнадцати, если память не изменяет, это должен быть Пачин. Он осмотрел Рюсея и пошёл дальше к главе. Майки, стоявший на несколько ступенек выше Дракена, его невысокий силуэт казался частью самого храма, сделал один шаг вперёд. Этот шаг эхом отозвался в напряжённых сердцах. — Пачин! — его голос, лишённый обычной беззаботной растяжки, прозвучал резко, как удар хлыста, требуя немедленного и полного внимания. Из толпы, будто вытолкнутый невидимой силой собственного стыда и ярости, вышел парень. На вид — обычный подросток, но его глаза выдавали возраст куда более почтенный и горький. В них бушевала буря из унижения, бессильной злобы и той особой, выжженной пустоты, которая остаётся, когда отчаяние уже перегорело, оставив лишь пепел решимости. Он шёл, сжимая кулаки так, что сухожилия на руках натянулись, как тросы, а костяшки побелели, сливаясь с цветом кожи. Весь он был одним сплошным, живым олицетворением сжатой пружины, готовой сорваться с последней, шаткой защёлки. Такемичи почувствовал, как у него в груди что-то ёкнуло — знакомое, тяжёлое чувство. Он бросил быстрый, скользящий взгляд на Рюсея, едва заметно кивнув в сторону Пачина. Он. Тот самый. Начало нашей первой операции. Майки, не отводя своего тяжёлого взгляда, задал вопрос напрямую, без предисловий и сантиментов: — Пачин. Ты готов драться? Пачин резко вскинул голову, будто его ударили. В его тёмных глазах на миг вспыхнул дикий, животный огонь, но он тут же погас, захлебнувшись в той самой усталой мгле. Голос парня, когда он заговорил, был хриплым, будто перетёртым в щебень: — Я готов, — выдохнул он. — Но… они старше, Томан пострадает… Тишина после его слов стала не просто тяжёлой — она стала удушающей. В ней зазвучало неодобрительное, глухое ворчание кое-кого из старших членов банды. В этот момент Мицуя, стоявший рядом с братьями, тихо, почти беззвучно выдохнул. Его спокойный взгляд заметил мгновенный, полный непонимания (как тот понял?) обмен взглядами между Рюсеем и Такемичи. Они не в курсе деталей. Им нужен контекст. — Это сделал «Мёбиус», они рулят в Сидзюку, старше нас, — тихо, но чётко начал объяснять Мицуя, обращаясь скорее к ним, чем к общему кругу. Его голос был ровным, но в каждой расстановке слов чувствовалась та же горечь, что и в позе Пачина. Такемичи напрягся, слушая. Рюсей же стоял неподвижно, лицо его под маской «старшего брата» было внимательным и слегка озабоченным, но за этой маской Такемичи уловил едва заметное изменение — сужение зрачков, почти невидимую игру мышц у рта. Он узнавал. — Девушку его друга, — продолжал Мицуя, понижая голос ещё сильнее, — пытались изнасиловать. Не успели, к счастью. Вмешался случайный прохожий. Но её парня… того самого друга Пачина… избили до полусмерти. Переломали рёбра, разбили лицо. Он сейчас в больнице, и врачи говорят, что до конца восстановиться он, возможно, никогда не сможет. А тот… незнакомец. Тот, кто вмешался. Он отогнал тех ублюдков, вызвал скорую, а потом… просто исчез. Не оставил им даже возможности сказать спасибо. Не показал лица. Мицуя замолчал, дав словам повиснуть в воздухе. Пачин, слушая это со стороны, сжал кулаки ещё сильнее, его плечи напряглись под тяжестью не только предстоящего решения, но и этого публичного вскрытия его боли, его беспомощности. Хоть слышное лишь двоим новичкам. — Пачин хочет мести, — заключил Мицуя. — Но он не глупец. Лезть один на один против «Мёбиуса» — это не месть. Это самоубийство. И он не хочет бросать своих, если с ним что-то случится. Отсюда и его… нерешительность. В голове у Такемичи вдруг всё встало на свои места с ледяной, болезненной ясностью. «Иногда нужно дать упасть одному, чтобы поднять десятки. Жестоко? Да. Но иначе здесь никто не выживает». Слова Риндо, сказанные им тогда, в парке, обрели плоть и кровь. Этим «одним» был друг Пачина. А «незнакомцем», холодным и расчётливым орудием в их плане, выступил сам Риндо. Он специально не добил, не довёл дело до конца, оставив Пачина в этой подвешенной состоянии — между благодарностью за спасение девушки и яростью от жестокого избиения товарища. Это была приманка. Грязная, циничная, но невероятно эффективная. И теперь Такемичи смотрел на Пачина, и в его душе боролись жгучее чувство вины и холодное, старческое понимание необходимости этого шага. Он сам предложил ту идею, ещё тогда на крыше, но теперь, видя исполнение… Рюсей, почувствовав на себе взгляд Такемичи, медленно, почти незаметно перевёл глаза на него. В его голубых, искусственно-ясных глазах не было ни раскаяния, ни злорадства. Там был лишь спокойный, деловой вопрос, словно он спрашивал: «Ну что, старичок? Работа сделана. Твой ход». И в этой бесстрастности была такая бездонная, повседневная глубина, что у Такемичи на мгновение перехватило дыхание. Это был не взгляд «старшего брата Рюсея». Это был чистый, неразбавленный взгляд Риндо Хайтани, Короля Роппонги, для которого люди были фигурами на доске, а боль — всего лишь одним из инструментов, приятным инструментом садиста. Дракен, всё это время наблюдавший за Пачином молча, повернул голову к Майки, который наконец заговорил. Его голос по-прежнему был ровным, но в нём появилась та стальная вибрация, которая заставляла выравниваться спины. — Пачин. Я спрашиваю в последний раз. Ты готов драться? Мы пойдём с тобой, за тебя. Каждое слово Майки падало, как молот, выбивая –Да! Я унижтожу их! Толпа Томана начали кричать в поддержку, а Ханагаки смотря на Пачина понял что сам того не желая сделал его первым своим отречением от роли героя. Первый шрам на его идиалистическом сердце.. Собрание расходилось медленно, как густая, тёмная кровь. Мотоциклы, один за другим, с рычанием растворялись в ночных улицах, увозя с собой гул голосов и напряжение несостоявшейся, но неизбежной драки. Воздух на площадке перед храмом снова стал просто холодным ночным воздухом, пахнущим речной сыростью и пылью, а не электрическим зарядом коллективной воли. Такемичи стоял, чувствуя, как адреналин, подпитывавший его всё это время, уходит, оставляя после себя пустоту и дрожь в коленях. Он видел, как Пачин, с непрочитаемым выражением на ещё бледном от пережитых эмоций лице, уходит вместе с Пеяном уходили прочь. Они молча проводили Хинату, Такемичи прошался, а рядом, точнее на детской площадке, прислонившись к горке, стоял Рюсей. Он снял линзы и протирал глаза тыльной стороной ладони, морщась от усталости. Без голубых линз его взгляд был другим — притуплённым, фиалковым, и в нём не осталось и следа от «старшего брата». Это был просто очень уставший, слегка раздражённый человек. — Эй, Рин… — начал он и споткнулся, едва не выдав имя в слишком фамильярной форме. — Риндо.. Деревня. Та, что ты описывал. Хигасияма. Ты… ты так её ярко обрисовал. С горным воздухом, звёздами… Это всё… правда? Или просто легенда? Риндо, всё ещё протирая веки, фыркнул. Звук получился хриплым, уставшим. — Хуй знает, — буркнул он, опуская руку. Его фиалковые глаза в полумраке казались просто тёмными впадинами. — В голове… только образ. Какие-то обрывки. Может, из книжки детской. Может, где-то видел по телеку. Холод, хвоя, тишина… — Он махнул рукой, как отгоняя навязчивую мошкару. — Главное — звучало убедительно, да? Для твоего командира второго отряда сгодилось. Он проникся. Видел, как он смотрел? Как будто сам эти горы почувствовал. Он выпрямился, потянулся, и его суставы хрустнули с тихим, сухим звуком. — А сейчас у меня в голове, знаешь что? — Риндо повернулся к Такемичи, и в его усталом взгляде зажглась знакомая, хищная искорка голода — но на этот раз самого что ни на есть буквального. — У меня в голове образ дымящегося рамена с двойной порцией острого перца. И кусок курицы терияки размером с твою наивную надежду. Потому что я, блять, голоден как волк. План выполнил, спектакль отыграл, теперь желудок требует дань. Пошли есть. Такемичи смотрел на него, и внутри у него что-то обрывалось. Горы, воздух, звёзды… Всё было красивой декорацией, мастерски набросанной на холст лжи. Никакой настоящей тоски по дому. Никаких воспоминаний. Только холодный расчёт и талант импровизации. И в этом был какой-то жуткий, пронзительный реализм. Риндо не жил прошлым. Он использовал его обрывки как инструменты. И сейчас его единственная реальная, осязаемая правда — это голод. — Ладно, — тихо сказал Такемичи, чувствуя, как его собственная пустота начинает наполняться простым, бытовым намерением. Поесть. Пережить этот вечер. — Пошли. Знаю одно место, открыто допоздна. Рамен там… ничего. И острое есть. — «Ничего» меня не устраивает, — огрызнулся Риндо, уже засовывая руки в карманы и направляясь к выходу с территории. — Я сегодня заслужил пиршество. И чтобы ты смотрел, как я ем, и думал о своём преступлении против моего покоя. Шагом марш, старичок. Твоя очередь кормить союзника. И они пошли — не как братья, не как члены банды, а как два сообщника, у которых за плечами тяжёлый рабочий день, впереди — миска с лапшой, а между ними — пропасть из лжи, цинизма и странной, вынужденной надежды, которая светилась, как одинокий фонарь в конце той самой выдуманной горной деревни. Они вышли на пустынную улицу, где единственным светом были отблески неона с далёкой главной дороги. Холодный ночной воздух прочистил голову, но не смог прогнать тяжёлую смесь эмоций, висевшую между ними. Такемичи, шагая рядом с молчаливым Риндо, украдкой посмотрел на его профиль. В тусклом свете тот казался вырезанным из тёмного камня — резкие скулы, прямой нос, губы, сжатые в тонкую, недовольную линию. Поза, впрочем, была расслабленной, почти развязной. — Риндо ...Ты не… лопнешь? Там же целый котёл в тебя влезет. Риндо медленно повернул к нему голову. Его фиолетовые глаза в темноте почти не отличались от чёрных, но в них мелькнуло знакомое, язвительное оживление. — Лопну? — он повторил с лёгким презрением. — Это тебе, пенсионеру, надо беречь пищеварение. А у меня метаболизм шестнадцатилетнего. Он сожжёт всё. Весь твой рамен, всю твою курицу, всю твою вину. — Он сделал паузу, глядя куда-то в темноту впереди, и добавил с новой, внезапной прихотью: — И выпить хочу. После такого дня — просто необходимо. Такемичи чуть не споткнулся. — Выпить? Тебе же… — он чуть не сказал «шестнадцать», но вовремя осёкся, вспомнив о скором семнадцатилетии. Всё равно рано. Кстати у Риндо ведь день рождение 20 октября.. — Что, «рано»? — Риндо уловил его колебание и ухмыльнулся, показывая острые клыки. — В моей выдуманной горной деревне, старик, к шестнадцати саке с отцами распивают, чтобы не мёрзнуть. Это культурный опыт. А ты что, в своих ста жизнях только молоком запивал поражения? Он говорил это с такой неприкрытой, наглой уверенностью, что Такемичи только развёл руками. Спорить с Риндо, когда он входил в такой режим, было бесполезно. Да и какая, в сущности, разница? После сегодняшнего — после циничного плана, после игры с Пачином, после этого спектакля под древними кедрами — мысль о чём-то столь же простом и запретном, как бутылка саке, казалась почти что очищением. — Ладно, — сдался Такемичи, чувствуя странную, усталую улыбку на своих губах. — Но только если ты не начнёшь орать караоке. Или того хуже — рассказывать о своей «любви к острой еде и синякам». Моя репутация в этом районе и так на грани. Риндо громко, по-настоящему рассмеялся. Звук был хрипловатым, неожиданно живым, и он странным образом разогнал мрак вокруг. — Обещаю, — сказал он, и в его голосе внезапно прозвучала почти что шаловливая нотка. — Буду тихим, культурным пьяницей. Буду сидеть и смотреть, как ты корчишься от осознания своих финансовых потерь. Это будет лучшее шоу. Ну что, ведёшь, финансист? Показывай свою хвалёную лапшичную. Мой желудок и моя душа требуют воздаяния. И они двинулись дальше, в сторону тусклого света придорожной забегаловки — король Роппонги и путешественник во времени, чтобы залить острой лапшой и дешёвым саке горечь хорошо проделанной, но грязной работы.

Дорогие мои, с Новым Годом! ❤️💚

Желаю вам счастья, успехов, новых и, главное, незабываемо приятных впечатлений. Пусть Новый год станет для вас новой приятной главой вашей жизни — яркой, прекрасной и мирной.

Достигайте своих целей, получайте удовольствие от фейерверка эмоций! Пусть в ваших начинаниях будет вдохновение, дисциплина и целеустремлённость.

Удачи и отличного настроения!🍀