The silent parts are out loud.

Сегодня я начинаю операцию по извлечению себя из себя.

Аутопсию живого субъекта.

Я буду резать.

Моя месть обрела инструмент. Он у меня между пальцами, в самом изгибе нейрона, где рождается мысль, в синапсе, где твой образ превращается в сигнал боли. Это скальпель диссоциации, инструмент для деликатного рассечения связей, для препарирования привязанности. Понимаешь? Это не про жестокость. Это про хирургическую экономику. Про рациональное расходование оставшегося эмоционального капитала. Ты истощил мой лимит на сочувствие. Теперь в ход идут холодные активы. Я возьму свои уши, чтобы накормить свиней. Твои слова, твои невысказанные приказы, твои вздохи — этот целлофановый шелест твоего недовольства. Я все это слышал! Я был пассивным ресивером твоего эмоционального радиоэфира, настроенным на одну частоту — «Джерард». Они свисают с краёв моего сознания, бесполезные лоскуты восприятия, нейронный шум, не несущий ничего, кроме фонового страдания. Я отрежу их. Я отрежу их. Я отрежу их. Операционный день первый: 3 ноября 2007 года. Два месяца и три дня после того, как ты надел кольцо. Я сидел на краю сцены, будто на краю пропасти, и играл. Ты сказал своё «верь мне», обращённое в никуда, в зал, в небо, в неё. ДА БЛЯТЬ! Мои пальцы сами сжались на грифе. Я ничего не сказал. Глоток стал комом разбитого стекла. Потом я встал. Ноги были ватными, а в груди — пружина, сжатая до скрежета. И в этот микрофон, который только что ловил твою ложь, я прокричал свою единственную правду: «Я нихуя не в порядке!». И отшвырнул его прочь. Пусть он падает со сцены. Как падал я. Пусть кто-то поднимет. Хотя бы его... Эти уши, что так жадно ловили каждый твой шёпот, каждое изменение интонации, пытаясь декодировать погоду в твоем внутреннем климате. Они — предатели. Биологические детекторы лжи, которые всегда врали в твою пользу. Я отрежу их и скормлю свиньям. ХРЮ, ХРЮ, ХРЮ, Джерард. Пусть они жуют. И ты жуй, Джерард! Пусть переваривают мою былую чуткость, превращая её в навоз для своих мелких драм. Переваривай, Джерард! Я больше не слушатель. Я больше не слушатель. Я больше не слушатель. Не твой слушатель! Я — поставщик сырья. Поставщик собственной дезинтеграции! Я разберу себя на запчасти и буду продавать их по отдельности: вот — гнев, вот — холодность, вот — циничная наблюдательность. Из собственных внутренностей создам рыночное предложение. Купишь? Ну, купи! Купи! Я выморожу из этих воспоминаний всю влагу, всю соленую слезу, весь живой сок страдания. Останется только лёгкий, кристаллический порошок. Чистая, концентрированная ненависть. Не слепая ярость, а ненависть как химическое соединение, формула C₆H₁₂O₂N — «Фрэнк, обезвоженный». Это моя доза. Моя замена той нейрохимической зависимости, что звалась «Джерард». Ты был моим дофаминовым сбоем, моим серотониновым провалом. Я буду вводить этот порошок прямо в вену своего творчества, и оно наконец станет моим, а не отголоском твоих идей, не психическим эхом в каньоне твоего ебливого эго. Крик проститутки разлетелся по всему миру. Да-да. Ты ведь знаешь, о ком это. Про кого я, Джерард? Сотри как я улыбаюсь! Это о том, как ты надеваешь грим страдания — не тот, что на лице, а тот, что на душе, — и выходишь на сцену, а они сходят с ума, потому что верят, что это настоящее. Идиоты, блять! Они покупают твой апокалипсис за тридцать долларов за билет. Ты проститутка и твой голос — громкий, продажный, идеально поставленный, отшлифованный до зеркального блеска тысячами гортанных спазмов. А мой нож… мой заточенный нож анализа, этой прозы, этого дневника… он не кричит. Он шепчет. Он умоляет, чтобы его использовали. Чтобы им разрезали эту паутину лжи, которую мы сплели и назвали «дружбой». Я готов к первому разрезу. Режь меня! Режь! Твоя интуиция, которая, как ты думаешь, читает меня как открытую книгу. Нееет, не смеши меня! Ты никогда не читал. Ты проецировал. Видел на моих страницах свои собственные черновики. Твоя манипулятивная забота, твои вопросы-ловушки: «Фрэнк, ты в порядке?». Это проверка периметра. Удостоверение, что твой эмоциональный слуга еще на посту. А я на посту! Ты так меня заебал, Джерард. Не крути своей задницей у моего лица! Это допрос под лампой твоего внимания, которая всегда включается слишком поздно и выключается слишком рано. Я надеваю перчатки цинизма! Я вымываю свои поступки от мотивов, в которых был ты. Отмываю до чистой, белой кости беспричинной активности. Я стану нечитаемым текстом на мёртвом языке. Зашифрованным посланием без ключа. Ты больше не мой криптограф. Я разрежу их всех на куски лёгким движением руки. Эмоциональные триггеры. Мины на полях моего восприятия. Тот особый свет в твоих глазах, от которого у меня слабели колени. Рассеку его на составляющие: расширение зрачка (возбуждение), блеск (влажность), глубина (иллюзия). Твой смех, который заставлял меня забыть, почему я зол. Я разложу его на акустические волны и выброс эндорфинов — временный, дешёвый наркотик. Твоя уязвимость, которую ты показывал, как приманку, чтобы я снова полез в огонь за тобой. Препарирую до социальной манипуляции и патологической потребности в свидетеле собственного падения. Не крути своей задницей у моего лица! Не крути своей задницей у моего лица! Лёгким движением руки я рассеку их на составные части: мышечный спазм, вибрация голосовых связок, химическая реакция в мозгу. Ничего святого. Только физиология. Я буду заправлять этим миром. Моим миром. Миром внутри этой тетради. Здесь я и буду врать самому себе, что ты не важен. НЕ ВАЖЕН! Не крути своей задницей у моего лица! Не крути своей задницей у моего лица! Систематически, день за днём, внедрять эту мысль через повторение, как мантру, как нейролингвистическое программирование. Красть твои собственные приёмы — твою театральность, твой вкус к гротеску — и направлять их против тебя. Стать твоим зеркальным неврологом, применяющим твои же методы на твоём же отражении во мне. Как тебе идея, Джерард? Но главное: никто не сравнится со мной в управлении скальпелем. Ты режешь себя на публику, это твой перформанс, твоя публичная казнь с элементами шоу. Идиот, пустышка, шоумен! Я же провожу ювелирную работу на микроуровне собственной психики. Операцию на открытом мозге без свидетелей. Никто не увидит шрамов. Они все будут внутри. Ты — мясник апокалипсиса. Работаешь оптом, оставляешь горы эстетизированных песен. Я — нейрохирург тихого помешательства. Работаю точечно, перерезая по одному нервному волокну привязанности. Операционный день второй: 30 ноября. Ты танцевал на сцене. Крутил этим телом, которое стало общим достоянием, прижимал микрофон к паху — публичная проституция. И каждый твой взгляд на меня был щелчком по нерву. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Я сделал шаг в твою сторону — старый рефлекс, магнит боли.Щёлк. Щёлк. И остановился. Поднес пальцы-пистолет к виску. Щёлк. Самоубийство версии себя, которая ещё могла к тебе потянуться. А когда пришло время твоего «верь мне», мой голос нашёл нужные три слова. Они вырвались хрипло, срываясь, но попали точно в солнечное сплетение тишины «Пошел нахуй». Сквозь шум, сквозь гитары, прямо в твой затылок, в основание черепа. Тебе. Мне не нужен твой покой, твоё отпущение грехов. Щёлк. Щёлк. Тебе. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Меня не арестует твоё раскаяние, твоя внезапная ласка, которая всегда приходит, когда я уже на краю, когда гранит моей обиды уже дал трещину. Я раскрашу этот город в кроваво-красный, это мой внутренний ландшафт, Джерард. Карта моего психоза, где каждая улица названа в честь твоего провала. Я выжгу в нём все районы, где разрешал тебе жить бесплатно: Район Наивной Преданности, Квартал Оправданий, Проспект Понимания. Я сотру этих мразей с моих глаз. Боже, посмотри на меня! Образы тебя счастливого без меня. Тебя увлечённого кем-то другим. Твоей спины, повёрнутой ко мне, пока ты говоришь с кем-то, чьё мнение ты ценишь больше. Выключите сраный свет! У меня тотальная сенсорная депривация! Выключить свет эмпатии. Выключить свет надежды. Выключить свет этой дурацкой, собачьей преданности. Отключить все внешние источники, чтобы видеть только своё собственное, фосфоресцирующее в темноте безумие. Оставить только холодное свечение монитора в операционной, где работаю я! Синий, безжизненный свет, при котором кровь выглядит чёрной массой. Свет, при котором всё становится ясно: нет души, есть только схемы. Нет любви, есть только цепные реакции зависимости, выбросы нейромедиаторов, ошибочно принятые за судьбу. Божий подарок совершает дьявольские преступления. Да. Это ты. Ты — божий подарок этому миру, искра, гений, проклятая муза. А твои преступления — дьявольские. Они в бездействии, в грехе упущения. В том, что ты позволил мне возвести тебя в культ, стать твоим неофитом, пьющим из чаши, которую ты наполнял не водой, а эфиром своего невнимания. В том, что ты принял мою жертву, не спросив, не хочу ли я её забрать обратно, не заметив, что я режу не агнца, а самого себя. Ты — красивое, ядовитое растение, и я был твоим садовником, отравляющим себя твоими испарениями, фитотоксинами твоего гения. Научное обоснование для процедуры: 7 декабря. Я видел интервью. Ты говорил о ней. Много. Говорил, говорил, говорил — и улыбался этой новой, домашней, легальной улыбкой. А потом на вопрос о любви сказал, что никогда не влюблялся по-настоящему. Химическая формула моего безумия получила подтверждение. Если твоя любовь — ненастоящая, значит, и моя боль — фикция. Значит, всё это — всего лишь нейрохимический сбой, подлежащий исправлению. Ты дал мне медицинское разрешение на эту операцию. Это было последнее, что от тебя нужно. Последний нужный мне ингредиент для порошка. Но теперь счёт изменился. Та часть меня, которая шла на сделку: «Потребуй немного, получи хоть что-то». Я буду резать эти компромиссы. По одному. Сегодняшний — «молчать, чтобы не нарушить его творческий порыв». Завтрашний — «смеяться над шуткой, которая меня унижает». Кусочек за кусочком. Пока от того человека, который был твоим отражением, не останется чистая, незагрязнённая пустота. И вот оно, главное. Вызов, который ты не услышишь, но который я бросаю в пустоту нашей студии, в кислый запах пива в автобусе, в мерцание экрана твоего монитора, когда ты рисуешь, не замечая, что я смотрю: Тебе лучше поймать меня, прежде чем я закончу веселиться! И это веселье — самое мрачное, на которое я способен. Это эйфория анатома, впервые обнаружившего, что у души нет физической субстанции, что её можно резать бесконечно, и она не заплачет. Это азарт хирурга, впервые оперирующего без анестезии на самом себе. Боль есть, но она — лишь датчик, сигнализирующий о работе. И я научился любить этот сигнал. Это единственное, что подтверждает: я еще жив. Это упоение от того, что ты больше не держишь нити. Что все кукловоды в моей голове были лишь проекциями моего страха перед твоим уходом. А я перерезаю все нити разом. Я становлюсь неуловимым для твоей эмпатии. Ты больше не найдешь во мне знакомых тропинок, узнаваемых реакций. Я создаю лабиринт в своей душе, куда ты больше не сможешь войти. Лабиринт без центра. Без тебя, Джерард! И к тому времени, как ты поймёшь, что я ускользаю, будет уже слишком поздно. Ты увидишь лишь закрытую дверь операционной, а за ней — только я и мои инструменты. Лови, если сможешь. Лови! Лови! Лови! ДЖЕРАРД! Но помни: я оставляю следы только для того, чтобы тебя запутать. Ложные нейронные тропы. Кровавые отпечатки, ведущие в тупик. Это разметка трассы для погони, в которой ты обречён проиграть, потому что ты гонишься не за мной, а за своим исчезающим отражением в моих зрачках.

Твой Фрэнк-Хирург, проводящий окончательную аутотрансплантацию души

на операционном столе безразличия.