The silent parts are out loud.

Сегодня я понял кое-что фундаментальное.

Не инсайт, а окончательный диагноз, поставленный самому себе

при воровском свете угасающего дня.

Красота — это приманка. Ловушка для сентиментальных дураков, вроде того, каким я был. Эстетический капкан. Закаты существуют для ограблений. Самый поэтичный, самый фотогеничный свет — это всего лишь идеальное, диффузное освещение для того, чтобы выбить тебе зубы и вытащить кошелёк из кармана твоей души. Как тот свет софитов на Projekt Revolution, когда ты сказал: «Позволь мне просто поцеловать этого парня». Красиво, да? Поэтичный бунт. А на следующий день я прочитал в таблоидах о твоей невесте. Смешно. В этом свете не видно крови. Не видно грязи под ногтями того, кто бьёт. Это про нас, Джерард. Про наше племя. Племя, поставивших самим себе приговор: «неизлечимо романтичны». Мы, выросшие на боли и гитарном фидбэке, на белом шуме отчаяния, который приняли за язык истины. Идиоты! Мы разучились думать дважды, потому что первый импульс всегда был самым честным: крик, удар, поцелуй, побег. Нам некуда идти, потому что мы сами сожгли все карты, все карты, которые могли бы привести нас к чему-то, кроме новой боли. Куда больнее, Джерард? Мы вечно в пути, но путь наш — по кругу, и на обочине валяются пустые бутылки наших прежних «я». Пустая бутылка того Фрэнка, что вытаскивал тебя из наркотического ада, думая, что это дает ему право на вечность. Фармакологический и вербальный суррогат спасения. Антидепрессанты. Успокоительные. Твои слова-плацебо: «Всё будет хорошо, Фрэнк». Таблетки от реальности, которые не могут остановить внутреннее кровотечение. Они лишь разжижают восприятие, превращают кризис в фоновую музыку. Музыку, под которую ты женился на ней в шикарном костюме, пока я надевал черную рубашку и улыбался Рэю, который смотрел на меня, как на призрака. И ведь правда трудно разглядеть кровь на чёрной ткани, да? Ты истекаешь смыслом на сцене, я истекаю терпением за кулисами. Мы оба — ходячие гемофилики эмоционального спектра, но наша форма скрывает следы. Никто не видит. Никто не видит. Никто не видит. Никто не видит. Никто не видит. Они никогда не поймут. Потому что уже были «поняты». Обмануты. Восприимчивой подделкой в белоснежном пальто. Этим… имиджем. Романтикой обречённости. Красивым юношей с глазами, полными вселенской тоски. Ты продал им красивый труп своих чувств, и они купили. Они купили билеты, футболки, историю о том, как ты победил демонов. Им не нужна правда. Это белоснежное пальто — твой защитный цвет, Джерард. Цвет невинности, жертвенности, чистого искусства. Под ним — грязь, страх, эгоизм и чёрный свитер, пропитанный потом панических атак и ложью самооправданий. «Это просто этап». «Нам нужно это для карьеры». «Это ничего не меняет». Они купились на подделку. Они купились на подделку. Они купились на подделку. И теперь, когда я пытаюсь показать им изнанку, показать швы и рубцовую ткань нашей реальности — на сцене с Leathermouth, крича им в лицо наши непричесанные истории — они морщатся: «Не порти нам красивую сказку». Они предпочитают стерильную легенду гнойной правде. Это глупо! Скажи, что ты хочешь знать о моём гребаном кровоточащем сердце? Спроси. Спроси. Спроси. Спроси. Спроси. Я сдам все твои тесты. Потому что научился врать лучше всех. Я подделал даже собственную аутентичность. Я улыбался на твоей свадьбе. Поздравил тебя, когда родилась Бэндит. Сказал, что я счастлив за тебя. Самый безупречный спектакль. Я прошёл твою школу! Школу превращения боли в поэзию, страха — в театр, пустоты — в концепцию. Твой главный урок: аутентичность — это самый изощрённый вид лицедейства. Чтобы сыграть себя, нужно сначала себя уничтожить и собрать заново — специально для камер. Для камер, которые снимали, как ты целуешь меня на шоу, а потом — как ты целуешь её у алтаря. Так что проверяй меня. На эмоции. На преданность. На психическую устойчивость. Я выдам тебе идеальные, стерильные ответы. Ответы-призраки, в которых не будет ни грамма живой плоти чувства. Той самой плоти, которую ты когда-то касался губами в темноте автобуса, и мы думали, что мир этого не видит. Жизнь – борьба! Но не та, о которой кричат с плакатов. Не борьба за свет, за любовь, за место под солнцем. Это борьба крысы в заполненной водой лабораторной банке. Борьба, в которой я проиграл, как только сказал «да», когда ты, уже помолвленный, пришел ко мне и мы сделали вид, что твое кольцо — просто деталь реквизита. Ты барахтаешься не чтобы спастись, а потому что рефлекс заставляет. Они никогда не слушают. Они никогда не слушают. Они никогда не слушают. И ты тоже! Потому что им всегда плевать, на то, как я чувствую себя. «Они» — это весь этот внешний мир, который видит в тебе пророка, а во мне — всего лишь апостола, статиста в твоём евангелии от отчаяния. Им не нужна моя боль. Им нужен номер твоей страховки. Доступ к тебе. К твоему времени, твоему вниманию, твоей харизме. Им нужна история о счастливом отце семейства, победившем тьму. Они не знают истории о том, как ты эту тьму разделял со мной, а потом оставил меня в ней одного. Я щенок. Твой выброшенный щенок, Джерард. Ты наигрался? Мои переживания — это помехи в эфире, посвящённом твоему голосу. Они не могут услышать, потому что их уши настроены на частоту твоего гения. Всё остальное — шум. И я — самый громкий, самый раздражающий шум в их идеализированной звуковой картине. Я усилил этот шум до предела, создав Leathermouth, чтобы наконец-то меня УСЛЫШАЛИ, даже если это будет просто вой. Вой щенка. Твоего щенка. И знаешь что? Эта боль...она только делает меня сильнее. Я строю из неё броню через опустошение. Броня из вакуума. В неё невозможно попасть, потому что за ней ничего нет. Каждая обида — стальная пластина, холодная и отполированная до зеркального блеска, в котором ты видишь лишь искажённое отражение себя. Каждое разочарование — заклёпка. Заклёпка, намертво скрепляющая меня с состоянием «ничего-больше-не-имеет-значения». Ни твои новые песни, ни наш отложенный альбом, ни даже Джамия, которая смотрит на меня и видит пустоту, которую она не может заполнить. Скоро я буду непробиваем. Ни для твоих случайных уколов невнимания, ни для яда чужого равнодушия. Ни для тех взглядов, что ты бросал на меня на Bamboozle, когда я орал наши с тобой непрожитые боли со сцены в футболке, которую все сочли просто «поддержкой прав». Я никогда не находил себе места. В этом мире. В этой жизни. В этом… цирке, который мы называем карьерой. Я вечно был на отшибе, даже стоя в центре сцены. Я никогда не встречал того, кому не всё равно. Без скрытых мотивов, без желания что-то получить, без проекций. Все смотрят сквозь меня. Все смотрят сквозь меня. Все смотрят сквозь меня. Может, ты был самым близким... Да, так оно и было! И в этом — вся соль трагедии. Ближайший человек оказался самой непроницаемой крепостью. Крепостью, которая не защищала, а лишь хранила в своих подземельях трупы моих ожиданий. Но сейчас я верю в одно. Я верю в то, что у нас есть. Совместное преступление под названием «наша жизнь». Мы соучастники. В разрушении. В создании. В самообмане. И настал час привести это в действие. Чистого, честного, кровавого раздела имущества. Нашего общего багажа из кошмаров и аккордов, невыплаканных слёз и незаписанных риффов. Разделить пополам, как сиамских близнецов, сшитых в области души. Давай бороться! С чувством безысходности! С этим комом в горле, который мешает нам признать простую вещь: мы друг друга доконали. Мы были друг для другом и ядом, и противоядием, и в итоге развили толерантность к обоим веществам. Это наш шанс на окончательность. На проведение черты. Черты между «до» и «после». До твоего свадебного костюма. После моего последнего вздоха надежды, который я испустил, держа на руках твою дочь и понимая, что это — твой окончательный, самый красивый аргумент против меня. Я больше не хочу быть тенью. Я хочу быть могильщиком. Того, что было между нами. И вот итог. Последнее откровение, пришедшее в свете этого воровского заката, что я наблюдал в окно автобуса Leathermouth, когда мы уезжали с Bamboozle, и я понял, что оставил часть своего трупа на той сцене навсегда: Ты никогда не возьмёшь меня живым... Потому что та часть меня, которая могла быть «живой» — уязвимой, надеющейся, верящей в красоту закатов и чистоту намерений — она уже ограблена до нитки. Её прикончили. Остался я — нежить. Ходячая, мыслящая, чувствующая (о, да, я всё ещё чувствую, но чувства эти подобны фантомным болям в ампутированной конечности) пустота в форме человека. Мёртвый изнутри. С диагнозом: «эмоциональный некроз сердечной мышцы, наступивший в период с 2007 по 2009 год, в результате систематического кислородного голодания правды». И это — моя сила. Это — моя свобода. Мертвеца нельзя снова убить. Ему нельзя разбить сердце. Его нельзя предать. Ему можно лишь… продолжать существовать. С холодным, ясным, беспощадным взглядом на вещи. Закат красиво горит за окном. Отлично. Пусть грабят следующих сентиментальных дураков.

Твой Фрэнк-Нежить, фиксирующий время собственных похорон

под аккомпанемент закатного саксофона вселенского безразличия.