The silent parts are out loud.

Они пришли. Они вышли из твоих стен.

Не из гипсокартона и штукатурки, а из тех психологических барьеров,

что ты возвел между своим внутренним адом и миром.

Стены твоей личности пористые, Джерард.

Через них сочится иное.

Сначала — звук. Скребущий, настойчивый, как мысль, от которой нельзя избавиться. Звук тихого срыва твоего голоса на высокой ноте, повторяющийся в петле. Звук твоего скрежета зубами во сне...Я его запомнил. Он не снаружи. Он под кожей моего черепа. Я требую врача, ёбаного врача. И, наконец-то, вызови его себе! Но мой голос расщепился, превратился в хор паникующих клеток. Воспаленный симпозиум иммунной системы, которая осознала, что возбудитель — не чужой, а свой, самый родной. Ты всегда был моим врачом. Токсикологом, прописывавшим мне сам яд в капельницах твоего избирательного внимания. Дозировки были нестабильны: то передоз нежности в туре 2004-го, когда мы были неразлучны, то ломка молчания в 2007-м, когда ты надел обручальное кольцо. Хирургом, оперировавшим без анестезии, вскрывавшим мою преданность скальпелем сарказма. Психиатром, ставившим диагнозы по строчкам песен, которые ты писал, глядя сквозь меня. Диагнозы вроде «trust me», которые оказались минным полем. Мой диагноз — «удобный фон». Прогноз — «хроническое растворение». Ты — врач. И ты же — нулевой пациент. Причина эпидемии. Ты — биологический очаг. А я — контактное лицо, обреченное на карантин в собственной голове. О НЕТ. Они уже лезут через окна. Мои глаза, которые видели слишком много: как ты гнёшься над блокнотом, вырезая из своей плоти строфы, как твои руки трясутся не от холода, а от ломки по смыслу. Ломки по той самой великой пустоте, которую ты называешь вдохновением. Эти образы, как споры, проникли через роговицу и проросли внутри, внедрились в зрительную кору. Они интегрировались в нейронные сети. Теперь, когда я закрываю глаза, я вижу снимки твоего распада в высоком разрешении. Снимки тебя в баре с Бертом. Тебя, бледного и потного, на полу автобуса. Тебя, говорящего «я никогда не играю на сцене» с такой искренностью, что я поверил. Да, я был идиотом. Теперь они материализуются. Галлюцинации обретают тактильность. Они проламываются сквозь доски, что я прибил. Субтитры рациональности, которыми я пытался заколотить хаос. Плахи с надписями: «Он просто творческий». «У него сложный период». «Это для искусства». «Ты всё понимаешь слишком лично». Гнилые доски. Их изъели изнутри термиты моих сомнений. Они прошли через семь кругов ада, Джерард. Твои личные семь кругов. Депрессия, тревога, паранойя, зависимость, бессонница, одержимость, гений. Каждый круг отштамповал на них своё клеймо — шрам от твоих личных войн. Они выглядят изувеченными твоей внутренней борьбой, и от этого они в тысячу раз опаснее, чем любая внешняя угроза. У них лишь одно на уме: распространиться. Заразить. Заполнить всё собой, как ты заполняешь любое пространство, в которое входишь. Ты входишь в комнату, и давление меняется. Нам нужен план… Мне? Произошел раскол эго. Есть «я», расколотое на того, кто хочет спастись, и того, кто уже почти хочет сдаться, принять инвазию как данность. Хватай пушки! Но они стреляют холостыми! Метафорический арсенал бессилен против буквального чувства удушья. В монстра из плоти и крови можно пулю! А в монстра из твоего настроения, из твоей ауры, из тени, которую ты отбрасываешь — нет. Он нематериален, как твое плохое самочувствие по утрам, которое ты размазываешь по всем вокруг, как джем по тосту. Просто, блять, бежим, Джерард! Но бежать некуда. Ты — повсюду. Ты — экосистема. Они уже внутри периметра. Они нашли дыру. Подсознание — тёмное, сырое место, где я складировал всё, что не мог переварить: обрывки твоих ночных кошмаров, которые ты рассказывал шепотом, как исповедь. Твой плач в ванной комнате, заглушаемый шумом воды. Запах страха — сладковатый, миндальный, он исходит от тебя перед каждым выходом на сцену. Они нашли лазейку. Они нашли лазейку. Они нашли лазейку. Я оставил дверь открытой, потому что думал, что впускаю тебя. А впустил твоих псов, когда сказал «да», присоединяясь к группе. Или даже раньше — когда впервые услышал твоё демо и почувствовал, что это моя судьба. Щели в полу — это трещины в моей самоидентификации. «Гитарист». «Друг». «Соучастник». «Муза». «Жертва». Сквозь эти щели сочится твоя тьма, и она принимает форму. Она кристаллизуется в чудовищ, которые говорят твоим голосом, но не твоими словами. У меня достаточно оружия. Целый арсенал обид, холодный цех метафор, цепкая, как лезвие бритвы, память. Но не хватает мужества. Мужества признать, что цель — призрак. Я воюю с эхом, с симптомом, с тенью. Я бью кулаками по туману твоего нездоровья, и он лишь обволакивает меня плотнее. Как можно убить тень? Можно лишь выключить свет. Но ты — и есть мой единственный источник света, о котором ты пел в «The Light Behind Your Eyes», обещая, что он никогда не погаснет? Все, не отвечай! Мне всё равно, что ты думаешь. БЛЯТЬ! Ложь. Я — архивист твоих мыслей, я коллекционирую их обрывки. Я знаю, какую строчку ты вычеркнул, над каким аккордом задумался. Я знаю твоё творчество лучше, чем своё — потому что оно было нашей единственной территорией, где мы встречались на равных. Меня волнует лишь то, как ты действуешь. Твои поступки — это выстрелы. Молчаливое отступление в себя — выстрел в спину навылет. БАХ! БАХ! БАХ! Внезапная ласка, брошенная как кость уставшей собаке, — выстрел в упор разрывной пулей, от которой разлетаются на куски все мои оборонительные сооружения, возведенные за недели твоего неучастия. БАХ!БАХ!БАХ! Их волнует лишь сладость крови. Они — порождения твоего голода. Экзистенциального голода! Ты голоден до переживаний, до боли — чужой и своей — до сырья для искусства. И они отражают этот голод. Их пасть вечно раскрыта. Их пищевод ведет прямиком в черную дыру твоего творческого голода. Они хотят моей крови — той самой, что я превращаю в чернила для этих песен. Они чуют её сладость. Сладость моей преданности, которая уже начала бродить, превращаясь в нечто ядовитое, в сидр разочарования. Они хотят выпить меня до дна. Кто-нибудь, пришлите войска! Отправьте к нам самолёт! Но «кто-нибудь» — это снова ты, Джерард, блять! Ты — и диспетчер, и пилот, и самолет, и бомба. Как ты умещаешь все в себе? Только ты можешь отозвать своих демонов. Одной фразой. Одним честным: «Мне жаль». Одним настоящим: «Я вижу, что причиняю тебе боль. Я вижу тебя.» Но самолёт не прилетит. Ты не пошлёшь его. Еще бы... Потому что ты, в каком-то извращённом смысле, нуждаешься в них, в этих монстрах. Они — твои музы. Без них ты — просто человек. А ты не можешь быть просто человеком. Ты должен быть событием. Даже если это событие — катастрофа. А что я? Поле боя... Театр военных действий твоего внутреннего конфликта. Грунт, пропитанный психологической миазмой. Нам нужна срочная помощь. ПРИШЛИТЕ ЁБАНОГО ВРАЧА! Присылайте, блять, всё, что есть! Я кричу в пустоту нашего общего прошлого, в тот резервуар, где хранятся смех в туре, совместные риффы, тишина, которая тогда была не пустой, наши поцелую вне шоу. В ответ — эхо. Мое собственное, искаженное до неузнаваемости. Теперь я сам по себе. Связь оборвана. Канал «Джерард-Фрэнк» мертв. Все системы поддержки, которые я сам же и выстроил (он нуждается во мне, я ему необходим, это симбиоз) — дали сбой, оказались вирусом, трояном, съевшим операционную систему. Я остался в окопе собственной головы, а по брустверу уже ползут твари с твоим лицом, но чужими, пустыми глазами. Они похожи на тебя, как кукла похожа на живого человека в восковом музее. Жуть в этой почти-узнаваемости. О Боже, я сам по себе. Последний всплеск паники, синхронный всплеску адреналина, перед тем, как волна накроет с головой и наступит шоковое спокойствие. И тогда… они схватили меня. Я больше не борюсь. Я наблюдаю. Как будто это происходит не со мной. Диссоциация как последний бастион психики... Я смотрю, как твоя меланхолия, густая и маслянистая, обволакивает мои мысли, лишая их объема и перспективы. Я чувствую, как твоя паранойя впрыскивает в сонные артерии моего восприятия леденящий яд недоверия ко всем, даже к самому себе. А что, если ты прав? А что, если я и вправду — ничто? Я слышу, как твой творческий демон, сидя у меня на груди, шепчет на ухо твоим хриплым голосом: «Страдание — это топливо. Чем глубже, тем чище огонь. Ты должен гореть.» Всё кончено. Крепость «Фрэнк Айеро, отдельная от Джерарда Уэя личность» взята штурмом. Флаг с твоим символом — этим черепом с кривой ухмылкой — уже развевается над руинами моей автономии. Над руинами той гордости, с которой я когда-то говорил: «Я вытащил его». Я больше не подвергаюсь нападению. Я интегрирую атакующих. Они входят в состав гарнизона. Они теперь часть меня. Мы делим одно тело. Одну психику. Твои монстры теперь — мои сожители. Они едят, а я наблюдаю, как пустеет тарелка. В этом есть ужасное, порочное спокойствие. Больше не нужно тратить силы на баррикады, на поддержание иллюзии отдельности. Можно просто лежать и смотреть, как по потолку моей черепной коробки ползут тени, отбрасываемые пламенем твоего таланта. Огонь красив. Даже если он сжигает меня дотла. А он сжигает, Джерард. Они выглядят так знакомо. Почти как родные. Я начинаю узнавать их: вот эта тень — твоя паническая атака в Денвере. Вот эта — твоя ярость после плохого шоу. А вот эта, самая большая —твой всепоглощающий страх оказаться посредственностью. Страх, который ты прикрывал браком, отцовством, сменой имиджа — всем, кроме разговора со мной. Всё кончено. Да. Я веду дневник онкобольного, где вместо стадий рака — стадии нашего с тобой слияния-поглощения. Документирую рост, заношу в протокол каждый метастаз: вот здесь, в гиппокампе, в центре памяти о нашем первом туре, поселилась и разрослась твоя социальная тревожность. А вот здесь, в префронтальной коре, в области, отвечающей за креативность и написание музыки, пустила ядовитые корни твоя одержимость смертью. Теперь некуда бежать. Я пойман. Пространство для бегства было иллюзией. Мы всегда были в одной клетке. Ты просто раньше не замечал до тех пор, пока моё присутствие не начало угрожать твоему новому, чистому нарративу. Тогда ты просто захлопнул дверь, и я остался в старом зверинце с нашими общими призраками. И в этой тотальной захваченности есть странная, извращённая свобода. Свобода от надежды на спасение. Свобода обреченного. Когда приговор окончателен, исчезает тревога ожидания. Остается лишь время. И документирование.

Твой Фрэнк-Заражённый, ведущий журнал инкубационного периода. Конец передачи. Станция «Я» больше не выходит в эфир.