The silent parts are out loud.

ЧАСТЬ I: LEATHERMOUTH «XO».

ИСХОДНАЯ ТОЧКА

ГЛАВА ПЕРВАЯ: 5TH PERIOD MASSACRE. ПРОТОКОЛ АМПУТАЦИИ.

Джерард.

Сегодня проведено вскрытие состояния.

Диагноз: тотальная эмоциональная ампутация.

Операцию провёл ты. Стерильно, одним движением, с клиническим безразличием.

Я стал твоим живым трупом — функциональным, но лишенным чувствительности в тех местах, где прошел твой скальпель. Ты даже не помнишь этот момент, блять. ТЫ НЕ СЛУШАЕШЬ! НЕ СЛУШАЕШЬ! НЕ СЛУШАЕШЬ! Для тебя это был просто вдох между сигаретой и строчкой. Между текстом для Бэндит и обсуждением нового альбома, который должен был стереть всё, что было до него. Пространство, заполненное твоим внутренним диалогом, куда мой голос не допускался. Ад — это не пламя, это ледяная стерильность твоего неучастия, Джерард. Месть. Месть. Месть. Месть. Это тот самый момент, когда ты убил мои надежды. Убил их своим ебаным молчанием, сука. Молчанием, которое гуще и тяжелее любого оскорбления. Оно теперь намертво склеило мои легкие. Как мне курить? Молчанием в ответ на мой вопрос: «Мы всё ещё пишем «Conventional Weapons»? Или это уже оружие против меня?» Ты смотрел сквозь меня, когда я говорил о музыке, о риффе, который родился от твоей фразы неделю назад. Твои глаза — обычно такие живые, два омута, где плавают скелеты и ангелы — стали плоскими. В них не было отражения. В них было ничто. И это «ничто» обозвало меня. Оно поставило диагноз: «невидимый». Оно сказало: «Ты — фон. Ты не важен». Моя челюсть не сломана физически. Но я чувствую, как непроизнесённые слова скапливаются в подчелюстных железах, превращаются в камень, в кальцинированную горечь. Это — петрификация души. Я медленно превращаюсь в памятник собственной преданности. Нарисуешь на мне что-то? Я не могу разомкнуть зубы. Ты сломал мне челюсть своей способностью не слышать. Ты загнал мою речь обратно в горло, и теперь она сидит там, клубком ядовитых змей, шипя одним словом на вечном повторе: Месть. Месть. Месть. Месть. Это звук, под который теперь бьётся моё сердце. ТЫ НЕ СЛЫШИШЬ! ТЫ НИЧЕГО НЕ СЛЫШИШЬ! НИЧЕГО НЕ СЛЫШИШЬ! ТУК-ТУК.ТУК-ТУК.ТУК-ТУК.Месть.Месть.Месть. Каждый удар — напоминание о том, что все всегда одно и то же. Паттерн. Цикл. Я. Я — Сизиф, который катит к твоим ногам камень своей преданности, а ты отворачиваешься, и камень скатывается, давя мне рёбра. НО Я НАЧИНАЮ СНОВА! И с каждым разом камень становится тяжелее от наслоившейся пыли моего стыда. Всегда одно и то же. Но Сизиф, говорят, был счастлив? Я же просто схожу с ума. Мое безумие — это тихая клаустрофобия внутри моего же черепа. Стенки сжимаются. Никто не слушает. Ты слушаешь слова, но не слышишь смысла. Ты смотришь на меня, но не видишь меня. Ты видишь тупой функционал. Гитарист. Соавтор. Друг. Клоун, который должен тебя развлекать, когда тебе скучно, и растворяться в дыме, когда ты погружён в свои миры. Ты свел меня к роли, и эта роль стала моей тюремной робой. Кем я буду для тебя сегодня? Я кричу в этом вакууме! АУ, Я ЗДЕСЬ! Месть. Месть. Месть. Месть. Звука нет. Есть только вибрация, которая разрывает мои голосовые связки изнутри. Кричать в вакууме — это самое одинокое действие во вселенной. И выхода нет. Из этой тишины, которую ты создал вокруг меня, нет выхода. Она звуконепроницаема. Даже мои мысли отскакивают от ее стен и возвращаются ко мне искаженным эхом. Я просто такой же, как ты... Вот в чём проклятие. Я давал тебе всё. Давал тебе куски своей психики, вырезал их, ещё тёплые, и протягивал: «Вот, это может пригодиться для твоей новой песни». Как пригодились мои панические атаки для «Revenge». Я отдавал тебе свою эмпатию как донорский орган, без анестезии. Ты брал, не глядя, не говоря спасибо. А теперь смотришь на меня пусто, будто не узнаёшь собственной крови на своих руках, которую ты пролил, когда резал на части наше общее прошлое, чтобы скормить его новому альбому. Ты не видишь шрамов на моей душе — тех , что оставил твой нож, когда вырезал из меня нужные тебе части. Никто меня не любит. И поэтому я схожу с ума. Ты не любишь. И этого достаточно. И поэтому я схожу с ума. Твоё безразличие — это катализатор моего распада. Оно запускает цепную реакцию дезинтеграции. Я начинаю верить, что если он(Ты) — солнце моей вселенной — не видит(Ты не видишь) во мне света, значит, его нет(Тебя тоже нет). А если нет света, значит, нет и тени. Я — ничто? Значит, я — чёрная дыра. Непроглядная, ненасытная пустота, которая только и может, что поглощать. Почему ты ненавидишь меня? Ты скажешь: «Я не ненавижу». Это хуже! Ты — нейтрален. Нейтрален, как чистая, стерильная игла перед уколом. И ты вводишь эту нейтральность прямо в нерв, который до сих пор дёргается при звуке твоего смеха. При воспоминании, как ты говорил Рэю: «Присмотри за Фрэнки», — будто я хрупкая вещь, а не человек. Ты относишься сейчас ко мне, как к предмету мебели в студии. Иногда полезному, но чаще — стоящему на пути. Я стоял на пути твоего «нормального» будущего? Ты превратил каждый мой день в ад. Тем, как ты можешь улыбаться кому-то другому, а ко мне повернуться спиной. Тем, как ты говоришь «спасибо» за кофе таким тоном, каким говорят официанту в пустом кафе. Это тон, не оставляющий даже надежды на чаевые. Это обзывательство молчанием. Я устал, Джерард! Это самый изощрённый вид пытки. Пытки через депривацию. Лишение смысла. Я хочу умереть... Нет! Я хочу прекратить быть! Прекратить ощущать этот разрыв между тем, что я для тебя значу, и тем, что ты значишь для меня. Возможно, я просто не знаю, как заставить тебя уйти из моей головы. Как выжечь нейронные пути, которые ведут к 2004 году, к тем турам, где мы спали в одном автобусе и думали, что весь мир — против нас, и нам достаточно этого. Как совершить лоботомию собственной навязчивой идеи по имени Джерард Уэй? Я никогда не врал тебе. Это моя главная ошибка. Я был патологически честен в своей преданности. Я никогда не плакал при тебе — я копил слёзы, они теперь кристаллизуются где-то за глазницами, мешают сфокусироваться. Я никогда не падал настолько, чтобы не быть полезным. Я никогда не пресмыкался — я стоял рядом, гордо и глупо, как солдат, забытый на бессмысленном посту. СУКА! СУКА! СУКА! СУКА! СУКА! А теперь ты заплатишь. Пойми правильно. Я не возьму «сорок пятый». Три тома невысказанных слов, обид, наблюдений, которые копятся, как боезапас. Они лежат рядами, аккуратные, смертоносные, и ждут своего часа. Том первый: 2007 год, твоя помолвка. Том второй: 2009 год, рождение твоей дочери. Том третий: каждый день после, когда ты выбирал их, а не нас. Моя месть — не в насилии. Оно банально! Моя месть — в документировании. В том, чтобы взять «сорок пятый» и прицельно, хладнокровно разрядить обойму в тебя. Словами. Каждое слово — снаряд, отлитый из твоего же свинца, из твоего безразличия, из твоих нечаянных ран. Свинца, который ты годами вкладывал в меня, не замечая отравления, которое теперь выходит наружу под названием Leathermouth. Двери зала уже открыты. И ты, тот ублюдок из моих фантазий (холодный, отстранённый, причиняющий боль невзначай), ты уже здесь. И ты не убежишь. Потому что это ты, но это и не ты. Это мой внутренний объект. Тень, которую я отныне буду преследовать чернилами по бумаге, на каждой репетиции, в каждой песне, в каждом интервью, где я буду улыбаться и говорить, что всё хорошо. Я разряжаю обойму. Сейчас. Ты слышишь щелчки клавиш? Это звук спускового крючка. Звук моих пальцев, рвущих струны на сцене, чтобы заглушить этот щелчок в голове. Каждая фраза — попадание. В самый центр мишени, в которую я превратил твой образ. И я наконец нахожу свою улыбку. Она здесь, на моём лице, пока я пишу. Она кривая, нервная, искажённая гримасой оргазма. Оргазм меланхолии, высшего освобождения через саморазрушение(Тебя). Улыбка сделана из пятен. Из этой боли, что я, наконец, выпускаю наружу. Из гноя старой раны, который, наконец, вышел и обрел форму. Форму песен, которые будут кричать о тебе так, как я никогда не кричал. Ну и кто теперь сучка, Джерард? Кто теперь беспомощен? А? Я беру твоё безразличие, твои нечаянные жестокости, твоё молчание, и препарирую их. Я раскрашу страницы этого дневника твоими внутренностями, вывернутыми наизнанку. Твоими мотивами, твоими страхами, которые я, как одержимый, изучил лучше, чем свои собственные. Ничто не избавит от этой ёбаной боли в моём сердце. Ничто. Ни алкоголь, ни музыка, ни чужие губы, ни Джамия, которая спит рядом и не знает, что муж, которого она обнимает, — это пустая оболочка, оставшаяся после тебя. Ничто не сравнится с ней по шкале бессмысленного, всепоглощающего страдания. Ничто не излечит эту трещину, которая расходится от центра, где должно быть твоё признание, твоё — я не смею сказать «любовь» — твоё видение меня. Видение, которое могло бы меня создать, конституировать. Без него я — лишь сырье, груда неоформленной плоти и сомнений. Но твоя кровь на моих руках… Эти слова, эта исповедь-обвинение… она хотя бы начнёт. Начнёт процесс. Процесс превращения живой агонии в артефакт. В нечто, что можно положить на полку и назвать «прошлым». Я бальзамирую эту боль. Я заворачиваю её в пропитанные ядом пелёнки метафор и запечатываю в саркофаг этого дневника, своих поэм и текстов песен. Первый урок — окончен. Звонок прозвенел. Это был твой звонок, Джерард. ВЫЙДИ.ВЫЙДИ.ВЫЙДИ. Ты позвонил мне в дверь моего восприятия и оставил на пороге труп моих надежд. Спасибо? А я подобрал его и принёс сюда, чтобы сделать из него учебное пособие. Чтобы впредь знать врага в лицо. И чтобы лицо врага было твоим. Месть. Месть. Месть. Месть. Месть. Месть. Месть. Месть. Месть. Месть. Месть. Месть. Месть. Месть. Месть. Месть. Месть. Месть. Месть. Месть.

До следующего урока. Твой Фрэнк.