Заметки рыцаря

Цикл воспоминаний о лагере Заметка 18 — Пропущенная сцена (2) День отъезда Комната, опустошённая за ночь, казалась больше и холоднее. Солнечный свет, яркий и бессердечный, резал глаза, высвечивая пылинки в воздухе и пустые полки. Я сидела на краю своей разобранной кровати, медленно сворачивая последнюю футболку. Действия были механическими, словно кто-то другой управлял моими руками. Всё тело ныло — отдавало в плече после того удара, болели содранные костяшки пальцев, и где-то глубоко, под грудной клеткой, сидела тяжелая, неподвижная глыба — остаток вчерашней паники, остывший и затвердевший. Дверь открылась без стука. Вошла Лера. Она уже была одета в свою уличную одежду — потертые джинсы и просторную кофту. На лице — ни следа праздника или сна. Только та же усталая сосредоточенность, что и у меня. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и просто смотрела на меня. — Слышала, ты ему чуть рёбра не сломала, — сказала она наконец. Голос был ровным, без эмоций. — Не сломала, — хрипло ответила я, не поднимая глаз. — Просто… убедительно попросила отстать. — Убедительно, — она кивнула. — На всю столовую было слышно. Теперь ты легенда. Тихая Саша, которая в одиночку разобралась с победителем игры. В её словах не было ни восхищения, ни упрёка. Была констатация. Как о погоде. — Я не хотела быть легендой, — прошептала я, сжимая в руке футболку. — Я хотела, чтобы это всё прекратилось. — И что? Прекратилось? Я подняла на неё взгляд. — Нет. Стало только хуже. Теперь у меня ещё и это на совести. Я разжала кулак, показав ей покрасневшие, со ссадинами костяшки. Она медленно подошла, села на свою кровать напротив, оставив между нами метр пустого пространства. —Почему, Саш? — спросила она тихо. — Почему именно драка? Почему нельзя было просто… уйти? — Потому что я не могла больше уходить! — голос сорвался неожиданно громко, эхом отозвавшись в пустой комнате. Я сглотнула ком, который тут же полез в горло. «Я неделю уходила. От него. От тебя. От самой себя. Уходила в свою панику, в свою роль щита, в свои дурацкие фантазии. А он… он стоял на моём пути и ухмылялся. И говорил про «честность». И я просто… сломалась. Сломалась и ударила. Потому что это был единственный способ сказать то, чего я не могу сказать словами». Она не ответила сразу. Её взгляд скользнул по моим рукам, по ссадинам, потом вернулся к моему лицу. В её глазах была не жалость, а что-то вроде… усталой ясности. — Что ты хотела сказать? — спросила она так же тихо. Но теперь в тишине был острый, режущий интерес. — Что мне невыносимо! — выпалила я, и голос снова подвел, стал срываться. — Что эта игра превратила всё черт во что! Что он был не противником, а… наблюдателем. Которому нравилось, как я трескаюсь по швам! А ты… Я замолчала, осознав, куда повела фраза. Ком в горле стал плотнее, холодное пятно страха поползло из-под рёбер. — А я что? — её голос стал ещё тише, почти беззвучным. — Я была чем? Призом? Зрителем? Или ещё одним поводом для твоего… рыцарства? Слово «рыцарство» прозвучало не как комплимент, а как диагноз. Горьким и точным. Давление в груди резко возросло. Не теперь. Воздух стал густым, как сироп. Я попыталась вдохнуть — и издала короткий, хриплый звук, больше похожий на лай. —Саш? — в её голосе впервые прорвалась тревога. Она привстала. — Всё… всё нормально, — выдавила я, отчаянно пытаясь совладать с диафрагмой, которая вдруг превратилась в каменную плиту. — Просто… дай минуту. Никого не зови. Прошу. Я закрыла глаза, сжала кулаки так, что боль от ссадин пронзила запястья, пытаясь через физическое ощущение вернуться в тело. Но паника уже накрывала с головой. В ушах зазвенело. Я согнулась, уткнувшись лицом в колени, пытаясь поймать хоть какой-то ритм. Когда кашель наконец отпустил, я выпрямилась, вытирая подбородок рукавом. В горле было садняще и больно. — Вот так, — прохрипела я, не глядя на неё. — Вот мой настоящий талант. Не драться. А вот это. Разваливаться на части от любого толчка. — Это не талант, — сказала она просто. — Это рана. Как моя… привычка всё превращать в шутку. Даже когда не смешно. Даже когда больно.