Между светом и пламенем

Прохладный ночной ветер бил в лицо, но не мог сдуть жар, пылавший под кожей. Хёнджин стоял на самой высокой зубчатой стене родового замка, вглядываясь в туманную даль, где мерцали неприступные, сияющие шпили райских обителей. Там, за множеством миров и запретов, был он. Тот, чьё имя теперь навсегда будет связано со скандалом. Шаги, лёгкие и быстрые, донеслись с лестницы. Хёнджин не обернулся. Узнал по энергетическому следу — безумный, неугомонный, как лесной пожар. — Братик, братик, — пропел Чонин, младший брат, запрыгивая на парапет и усаживаясь, свесив ноги в бездну. — Такой спектакль устроил! Папаша аж вены на лбу надул, красота-то какая! Мамаша в своём флигеле тихонько фарфоровый сервиз плавлением крошит. Настоящий семейный уют. Хёнджин промолчал. Чонин был помесью демона и стихийного духа непостоянства, и его реакция на любую драму была чисто эстетической. Следом, тяжёлыми, размеренными шагами поднялся Минхо. Ангел остановился в паре метров, его тёмные крылья были плотно сложены, а лицо, обычно хмурое, сейчас выражало холодную, сдержанную ярость. — Ты понимаешь, что ты натворил? — спросил Минхо без предисловий. Голос его звучал глухо, как отдалённый гром. — Это не просто семейная ссора. Ты публично, перед двумя кланами, отказался от выгоднейшего союза. Ты бросил вызов собственному отцу. И всё из-за какой-то… абстрактной «любви»? Последнее слово он произнёс с таким ледяным презрением, что Хёнджин наконец повернул к нему голову. — Она не абстрактная, — прошипел он. Голос сорвался, будто горло засыпали пеплом. — Так кто? — Чонин подпрыгнул на месте, заинтересованно сверкнув разноцветными глазами. — Кто наша будущая невестка, которая стоит разгрома фамильного чертога? Какая демоница такая страстная? — Он не демоница, — сорвалось с губ Хёнджина прежде, чем он успел подумать. Повисла тишина, настолько густая, что в ушах зазвенело. Чонин замер с приоткрытым ртом, его безумная ухмылка на мгновение сползла. Минхо медленно закрыл глаза, как человек, видящий неминуемую катастрофу. — О-хо, — выдохнул Чонин, и в его голосе зазвенел неподдельный, почти восхищённый восторг. — Всё серьёзнее, чем я думал. Ангел? Серьёзно? Братан, ты даже в извращениях гениален! — Заткнись, Чонин, — рявкнул Минхо, не открывая глаз. Потом он посмотрел на Хёнджина. Взгляд его был тяжёлым, неумолимым. — Феликс. Это был не вопрос. Это был приговор, вынесенный с ледяной ясностью. Хёнджин, не в силах отрицать очевидное, лишь резко кивнул. Минхо вздохнул так, будто на его плечи свалилась тяжесть всех миров. — Идиот. Полнейший, беспросветный идиот. — Он провёл рукой по лицу. — Родители уже улетели. Твои — чтобы строить козни. Мои — чтобы обсуждать, как спасать репутацию от скандала. В столовой остались только моя мать, Сынмин и… он. Сынмин. Дух хаоса, вечный спутник Феликса, делающий всё, чтобы тот смеялся. Мысль о том, что сейчас Феликс шепчется с ним, а не ломает голову над признанием Хёнджина, причиняла новую, свежую боль, острую, как лезвие. — Иди. Сделай вид, что это был припадок. Демоническая лихорадка. Что угодно, — сказал Минхо, и в его голосе впервые прозвучала не злость, а усталое отчаяние. — Или… готовься. К войне не с нами, а с твоей же природой, с законом всех миров и с собственной семьёй. Хёнджин оторвался от созерцания сияющих шпилей и посмотрел на чёрные, мрачные башни своего замка. На тюрьму из ожиданий, долга и вечного холода. — Я устал готовиться, — прошептал он, и слова были такими тихими, что их едва унесло ветром. — Я устал просто смотреть. И он направился обратно, в глубину замка. Не для того, чтобы каяться. А чтобы в последний раз, прежде чем мир рухнет, увидеть источник своего света. Или… чтобы сделать первый шаг навстречу своему безумию.