Между светом и пламенем

Следующий ужин проходил в светлых, воздушных покоях дома ангелов. Солнечный камень стен, высокие стрельчатые окна, лёгкие драпировки — всё здесь было полной противоположностью мрачному демоническому замку. Но атмосфера была не легче. Она была густой, тяжёлой, как патока. Воздух пах не яствами, а ладаном и тревогой. Семьи демонов не было. За длинным овальным столом из белого мрамора сидели только ангелы и Сынмин, одетый на редкость строго и с непривычно серьёзным выражением на веснушчатом лице. Феликс не ел. Он сидел, склонившись над тарелкой, и методично, с почти хирургической точностью, крошил кусок воздушного хлеба на мелкие, ровные кусочки. Его лицо, обычно оживлённое, было бледным и неподвижным, как маска. Сияние, исходившее от его крыльев, казалось приглушённым, тусклым. Он не смотрел ни на кого, особенно на Сынмина, который сидел рядом и время от времени украдкой поглядывал на него. Минхо, сидевший напротив, излучал такую концентрацию ледяного гнева, что от него веяло холодком. Его пальцы сжимали нож и вилку так, что казалось, вот-вот металл погнётся. Отец Феликса, ангел с благородными серебряными крыльями, откашлялся, отложил приборы. — Феликс, — начал он, и его голос, обычно тёплый и уверенный, звучал натянуто. — После вчерашнего… инцидента… нам всем необходимо подумать о последствиях. Слова, сказанные Хёнджином… они не останутся без внимания в его кругах. Такая вспышка… это вызов. Это делает тебя уязвимым. — Я знаю, — тихо сказал Феликс, не поднимая глаз от своей тарелки. Его голос был ровным, безжизненным. Мать, ангел с мягкими, перламутровыми крыльями, протянула к нему руку, но замерла, не решаясь прикоснуться. — Мы хотим тебя защитить, солнышко. Единственный способ быстро и надёжно положить конец любым сплетням и… нездоровым интересам… это создать новый факт. Неоспоримый. Феликс медленно поднял взгляд. Сначала на родителей, потом на Минхо, чьё лицо стало ещё мрачнее, и наконец — на Сынмина. Тот встретил его взгляд, и в его глазах не было обычной озорной искорки. Была глубокая усталость, печаль и… ожидание. Как будто он уже знал, что сейчас прозвучит. — Сынмин, — произнес Феликс, и это имя прозвучало не как обвинение, а как констатация сухого факта. — Его семья. Она влиятельна. Нейтральна. Связана со всеми, но не принадлежит ни к одному клану. Никто не посмеет тронуть того, кто связан с ними. Отец кивнул, удивлённый и одновременно облегчённый такой быстрой понятливостью. — Именно. И вы знакомы с детства. Для внешнего мира это будет выглядеть… логично. Естественно. Благоразумный союз, у которого есть история. — И что вы предлагаете? — спросил Феликс всё тем же ровным, чёрствым тоном, будто спрашивал о погоде. — Обручение, — сказала мать, и её голос дрогнул. — Официальное, с приглашением Старейшин. Свадьба через полгода, когда страсти улягутся. Это охладит любые порочные домыслы и поставит точку в этой… истории. В комнате воцарилась тишина. Все ждали взрыва, слёз, протеста. Ждали, что Феликс вскочит, будет кричать, что это безумие. Минхо замер, готовый в любую секунду поддержать брата. Но Феликс лишь наклонил голову, словно обдумывая деловое предложение. Внутри него не было ни злости, ни паники. Была пустота. Глухая, ледяная пустота, в которой утонули все эмоции после той ночи. Шок, страх, ярость — всё выгорело, оставив после себя холодный пепел. И из этого пепла рождалось единственно возможное, «разумное» решение. — Я согласен, — сказал он просто. Сынмин вздрогнул, будто его ударили током. Он ждал всего, но не этого ледяного, безразличного согласия. Минхо резко поднял голову, его крылья дёрнулись. — Феликс… — в его голосе прозвучало предупреждение, почти мольба. Это был голос того, кто видел не «разумное решение», а медленную капитуляцию. — Это разумно, — перебил его Феликс, наконец-то глядя прямо в глаза брату. В его взгляде не было огня, только плоская, безжизненная пустота. — Это безопасно. И это… конец. Хёнджин увидит объявление и отступит. Ему ничего не останется. Всё вернётся на круги своя. Он говорил так, будто убеждал не их, а себя. Строил логическую цепочку, за которой можно было спрятаться от хаоса собственных чувств. Свадьба с Сынмином была не браком, а крепостной стеной. Высокой, надёжной, неприступной и абсолютно мёртвой. За ней можно было спрятаться от безумных демонов, от своих собственных запутанных мыслей, от всего этого кошмара, который начался с одного неосторожного взгляда. — Ты уверен? — тихо спросил Сынмин. Не «ты хочешь?», а «ты уверен?». В этом была вся разница. Феликс посмотрел на него, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то живое — благодарность? Извинение? Сожаление? — Да. Это лучший выход. Для всех. Отец вздохнул с глубоким, неподдельным облегчением. Мать улыбнулась дрожащей, несчастной улыбкой. Минхо отвернулся к окну, его плечи были напряжены как тетива лука. Он видел то, чего не хотели видеть родители: не взрослое решение, а акт духовного самоубийства. — Хорошо, — сказал отец, и его голос снова приобрёл уверенность. — Объявление сделаем через неделю. Детали обсудим позже. Ужин продолжился в гробовой тишине, нарушаемой только приглушённым звоном приборов. Феликс снова уставился в тарелку, но уже не видел её. Он чувствовал, как Сынмин украдкой смотрит на него, но не отвечал на этот взгляд. Внутри было пусто и холодно, как в склепе. Он принял решение взрослого, рациональное и правильное. И от этого решения пахло могильным холодом и тлением. Когда все разошлись, Сынмин задержался в дверях. Он догнал Феликса, уже сворачивавшего в коридор, ведущий к его покоям. — Ликс. Послушай. Мы не должны… — он запнулся, не зная, как закончить. — Должны, — резко оборвал его Феликс. Он обернулся, и в его глазах наконец вспыхнули искры — не слёз, а горькой, саморазрушительной решимости. — Ты видел, что он сделал? Ты слышал, что он сказал? Он… он всё взорвал. Стол, традиции, приличия… Всё. И теперь все смотрят на меня, как на вещь, из-за которой поссорились два могущественных клана. Я хочу, чтобы эти взгляды прекратились. Я хочу, чтобы всё закончилось. А это… — он махнул рукой в сторону столовой, — это и есть конец. Чистый, ясный и окончательный. Ты… ты не против, ведь правда? Сынмин смотрел на него, и на его лице отражалась странная смесь глубокой печали и полного понимания. Он видел не невесту. Он видел лучшего друга, который отчаянно ищет хоть какую-то соломинку, чтобы не утонуть в бушующем море чужих страстей и ожиданий. И он, Сынмин, стал этой соломинкой. Не самой удобной, не той, о которой мечтают, но единственной в зоне досягаемости. — Нет, — тихо, но чётко сказал он. — Я не против. Если это то, что тебе сейчас нужно. Я… буду рядом. Всегда. Феликс кивнул, коротко, резко, словно отрубая последние сомнения, и быстро пошёл прочь, оставив Сынмина одного в полумраке высокого сводчатого коридора. Тот простоял так несколько минут, глядя ему вслед, а потом тихо, сдавленно выругался, сгрёб пальцами свои рыжие волосы и побрёл прочь, чувствуя себя не женихом, а соучастником какого-то тихого, изысканного самоубийства.