Morrows

Лилиан открыла глаза с трудом, будто веки весили больше, чем всё её тело. Первым был свет — слишком яркий, слишком белый. Он резал глаза, заставляя их снова сомкнуться. Затем запах — стерильный, лекарственный, с примесью старого дерева и трав. Медпункт Невермора. Она медленно вдохнула. — Значит… не утонула, — хрипло пробормотала она. — К сожалению или к счастью? — раздался знакомый голос. Лилиан повернула голову. Над ней склонилась директриса Уимс. Без своей обычной непоколебимой строгости. Без дистанции. В её взгляде было то, что Лилиан видела редко — сожаление. Настоящее, не показное. — Я в аду? — тихо, но язвительно уточнила Лилиан, разглядывая её лицо. — Тогда ты отлично вписываешься в интерьер, Лариса. Уимс мягко улыбнулась. — Язвишь, — сказала она. — Значит, жить будешь. Лилиан опёрлась на локти, поморщившись от слабости, и села на кушетке. Мир слегка качнулся, но она удержалась. Директриса тут же положила руку ей на плечо — осторожно, словно боялась спугнуть. — Прости меня, — сказала она тихо. — Я должна была знать. Про воду. Про страх. Про то, что ты не умеешь плавать. Лилиан усмехнулась, без злости. — Ты знала, — ответила она. — Просто не замечала. Это разные вещи. Уимс опустила взгляд. Её пальцы сжались на ткани пиджака. — Я была плохим опекуном. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, непривычные. Лилиан тоже опустила голову. — Тогда я была плохой… «дочерью», — сказала она едва слышно. Уимс резко подняла взгляд. — Мне в радость быть твоей «матерью», Лили, — произнесла она просто. Без пафоса. Без защиты. — Даже если ты никогда не признаешь это. Лилиан молчала несколько секунд. Потом уголок её губ дрогнул — почти незаметно. Но Уимс увидела. Этого было достаточно. Она шагнула ближе и обняла Лилиан — осторожно, неловко, будто заранее готовясь к тому, что её оттолкнут. Но Лилиан не оттолкнула. Она неловко, почти неуклюже обняла в ответ. Всего на мгновение. Слишком коротко, чтобы назвать это объятием. Слишком долго, чтобы отрицать. Через минуту Лилиан отстранилась и тут же надела привычную маску. — Всё, — сказала она сухо. — Хватит этих нежностей. Я начинаю чувствовать себя живой. Это подозрительно. Уимс усмехнулась — уже по-деловому. — Вот теперь я узнаю тебя. Она помолчала, затем стала серьёзной. — Мистер Торп сегодня поступил правильно, — сказала она. — Он очень быстро понял, что ты тонешь. Быстрее всех. Лилиан на мгновение замерла. — И… — продолжила Уимс мягче, — Если бы не он, мы бы сейчас разговаривали совсем в другом месте. Лилиан ничего не ответила. Она просто опустила взгляд на свои руки. И впервые за долгое время внутри было не пусто — а тревожно тихо. Ксавьер вошёл в свою комнату первым, распахнув дверь резче, чем собирался. Уэнздей шагнула следом — бесшумно, как тень, и дверь закрылась за ними с глухим щелчком.  Внутри было полутемно: серый свет пробивался сквозь окно, ложась на разбросанные эскизы и баночки с краской. Всё выглядело так же, как утром, и от этого становилось только хуже — будто ничего не произошло, будто мир не перевернулся с ног на голову. Уэнздей начала говорить ещё по дороге от медпункта и не прекращала ни на шаг. Её голос был ровным, логичным, выстроенным в цепочку доказательств. — Это была Бьянка, — повторила она сейчас, скрестив руки за спиной. — Мотив очевиден. Ресурсы есть. Возможность, тоже. Сирены редко действуют без указания. Ксавьер снял перчатки и бросил их на стол. Руки дрожали, и он не пытался это скрыть. Он прошёлся по комнате, остановился у окна, упёрся ладонями в подоконник. — Я не уверен, — тихо сказал он. Уэнздей прищурилась. — Ты сомневаешься в фактах? — Я сомневаюсь в ней, — ответил он, не оборачиваясь. — Да, Бьянка может быть жестокой. Манипулятивной. Но… — он запнулся, подбирая слова, — Она не стала бы доводить это до смерти. — Люди редко планируют убийство, — холодно заметила Уэнздей. — Чаще они просто не думают о последствиях. Ксавьер резко выдохнул и провёл рукой по волосам. — Это не похоже на неё, — упрямо повторил он. — Не так. Он повернулся к Уэнздей. В его взгляде не было злости — только усталость и растерянность. — Лилиан могла утонуть, — сказал он глухо. — Если бы я опоздал хотя бы на минуту… Эта мысль снова сжала грудь, заставив сердце биться быстрее. Он опустился на край кровати, сцепив пальцы так сильно, что побелели костяшки. Уэнздей смотрела на него долго, слишком долго. — Ты защищаешь Бьянку, — сказала она наконец. — Но думаешь не о ней. Он поднял голову. — О чём тогда? — О Лилиан, — спокойно ответила она. — И это мешает тебе мыслить рационально. Ксавьер горько усмехнулся. — Возможно, — признал он. — Но если начать обвинять всех подряд, мы никогда не узнаем правду. В комнате снова повисла тишина. За окном шумел ветер, раскачивая мокрые ветви деревьев Невермора. Ксавьер сидел, уставившись в пол, и понимал одно: кто бы ни был виноват, цена уже оказалась слишком высокой. Он поднял взгляд. Уэнздей стояла у стены, заложив руки за спину, и в этой позе было что-то пугающе официальное — словно она присутствовала на вскрытии, а не в комнате друга. Лицо спокойное, глаза внимательные, тёмные, ни тени паники. — Она выживет, — сказала она первой. — Физиологические показатели стабилизированы. Вероятность летального исхода минимальна. Ксавьер дёрнул плечом. — Ты говоришь так, будто это был эксперимент. — В определённом смысле, — ответила Уэнздей без паузы. — Эксперимент по принуждению человека к контакту с первичным страхом. Он резко поднялся с кровати. Стул скрипнул. — Она не должна была быть там! — голос сорвался, стал громче, чем он хотел. — Она боится воды, чёрт возьми! — Ты знал, — спокойно перебила Уэнздей. — Знал это заранее. И всё равно позволил. Слова врезались больнее, чем удар. Ксавьер сделал шаг вперёд, потом остановился. — Я пытался её остановить, — сказал он хрипло. — Она не слушает. Никогда не слушает. Уэнздей наклонила голову, внимательно изучая его лицо, будто пыталась классифицировать эмоцию. — Ты путаешь заботу с виной, Торп. Он коротко усмехнулся — без тени улыбки. — А ты путаешь людей с объектами наблюдения. — Нет, — возразила она. — Я просто не лгу себе. Люди предсказуемы, когда перестаёшь их идеализировать. Она сделала шаг ближе. Между ними осталось всего пару футов. — Если бы она умерла… — начал Ксавьер и осёкся. — Но она не умерла, — перебила Уэнздей. — Благодаря тебе. Он резко поднял на неё взгляд. — Ты прыгнула за ней. — Да. — Не раздумывая. — Ты прыгнул первым, — уточнила она. Повисла пауза. Не неловкая — тяжёлая, наполненная несказанным. За окном шумел дождь, и этот звук странно успокаивал, будто мир продолжал существовать вопреки всему. — Тебе нравлюсь не я, — сказала Уэнздей вдруг. — А она. Это не звучало как обвинение. Скорее как вывод. Ксавьер отвёл взгляд. На секунду. Потом снова посмотрел на неё. — Я не знаю, как это назвать, — тихо сказал он. — Это… не так просто. Уэнздей едва заметно усмехнулась — холодно, почти удовлетворённо. — Это и есть то, что обычные люди называют любовью, — произнесла она. — Она всегда начинается с отрицания. А заканчивается страхом потерять. Под ногами что-то быстро прошмыгнуло. Почти неслышно, но достаточно, чтобы привлечь внимание. Вещь. Отдельная кисть ловко выбежала из-под стола, проскользнула между их ног и, не спрашивая разрешения, ухватила лежащий на столе блокнот. Прежде чем Ксавьер успел среагировать, Вещь уже подпрыгнула, распахнула его прямо перед Уэнздей и застыла, словно демонстрируя улику. На странице был рисунок. Уэнсдей. Не схематичный набросок и не случайный портрет. Внимательные линии, тени под глазами, выражение лица — холодное, сосредоточенное, почти живое. Такое рисуют не по памяти пятиминутного наблюдения. Уэнсдей медленно взяла блокнот из «пальцев» Вещи. Её взгляд скользил по странице долго, слишком долго. Лицо оставалось неподвижным, но в глазах мелькнуло что-то новое — не эмоция, скорее интерес. — Ксавьер, — произнесла она ровно. — Что это? Он тяжело вздохнул, будто этот вопрос тянул за собой целый груз. — Не думай ничего такого, — сказал он сразу, слишком поспешно. — Я… я нарисовал это ещё летом. Уэнздей подняла на него взгляд, не закрывая блокнот. — Летом? — переспросила она. — Мы тогда не были знакомы. — Я знаю, — кивнул он и провёл рукой по затылку. — Мне приснилась ты. Просто сон. Странный, чёткий… будто кто-то стоял напротив и смотрел прямо сквозь меня. Он сглотнул. — А потом ты появилась в Неверморе. Реальная. Та же самая. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь далёким шумом дождя за окном. Вещь осторожно отступила в сторону, будто чувствуя, что вмешиваться больше не стоит. — И ты решил, что это… знак? — спросила Уэнздей тихо, с едва уловимой ноткой удивления. Ксавьер покачал головой. — Нет. Я вообще ничего не решил, — честно ответил он. — Я просто рисовал. Потому что не мог не рисовать. Она снова посмотрела на портрет. Потом закрыла блокнот. — Интересно, — произнесла она после паузы. — Ты не знаешь, что это значит. — Не знаю, — повторил он. Уэнздей вернула ему блокнот. Ксавьер уже почти успокоился, когда в дверь снова раздался стук. Не резкий — уверенный. Такой, от которого внутри всё сжимается заранее. Он вздрогнул, будто звук прошёлся по позвоночнику. — Уэнсдей… — быстро и приглушённо сказал он, не оборачиваясь. — Под кровать. Сейчас. Он даже не проверил, послушалась ли она. Сердце билось слишком громко, ладони вспотели. Ксавьер сделал вдох, выдох — бесполезно — и подошёл к двери. Открыл. На пороге стояла Лилиан Морроу. Без куртки. Волосы ещё чуть влажные после медпункта. Лицо бледнее обычного, но взгляд — тот же. Холодный. Собранный. Такой, от которого у него когда-то дрожали руки, когда он только учился рисовать живое. — Лили… — выдохнул он, не планируя это слово. — Я войду, — сказала она спокойно, словно они никогда не переставали быть частью одной жизни. Это не был вопрос. Ксавьер сглотнул и отступил в сторону, пропуская её внутрь. Лилиан прошла в комнату медленно. Неуверенности в её шагах не было, но он заметил — она чуть бережёт плечо, будто тело ещё помнило холод воды. Взгляд скользнул по комнате: стены, завешанные рисунками, полки, запах краски, бумаги и чего-то тревожно знакомого. И почти сразу её внимание зацепилось за стол. Раскрытый альбом. Ксавьер понял это за долю секунды — и этого было достаточно. Он резко рванулся вперёд, захлопнул блокнот ладонью так, что звук показался слишком громким, и встал перед столом, словно телом можно было загородить прошлое.  Лилиан остановилась. Брови едва заметно сошлись. — Что ты там прячешь? — спросила она. Спокойно. Без нажима. Но именно так она всегда задавала самые опасные вопросы. Ксавьер почувствовал, как напряжение поднимается к горлу. — Зачем ты пришла? — спросил он, намеренно уходя в сторону. Она посмотрела прямо на него. — Сказать спасибо. Он моргнул. — За то, что вытащил тебя? — осторожно уточнил он. — Не льсти себе, — тут же добавила она сухо. — Искусственное дыхание у тебя отвратительное. Он не сдержался — уголок губ дёрнулся вверх. — Прости. В критических ситуациях я импровизирую, — сказал он и, облизнув губы, добавил тише: — Но… тебе ведь всё равно понравилось. Он усмехнулся — чуть слишком самоуверенно. Лилиан замерла. На миг. Слишком короткий, чтобы кто-то другой заметил, но Ксавьер видел это. Он всегда видел. — Это был худший поцелуй в моей жизни, Торп, — холодно сказала она. — Тогда у меня есть шанс всё исправить, — ответил он почти весело с азартом. Она прищурилась, подошла ближе — слишком близко. — Флирт тоже не твоя сильная сторона. И только договорив, она поняла, что сказала это не так, как собиралась. Тень раздражения мелькнула в её глазах. — Чёрт… Лилиан резко протянула руку и вырвала блокнот из-под его ладони. — Лили, не надо, — выдохнул он, уже понимая, что опоздал. Он потянулся к альбому, но она была быстрее. Отошла на шаг, раскрыла страницу. И остановилась. В комнате стало гулко тихо. На листе был портрет. Чёткие линии. Живой взгляд. Тьма, глубина, холодная концентрация. Уэнздей Аддамс. Он рисовал её не случайно. Не между делом. Это был портрет человека, который засел в голове. Ксавьер замер, глядя на Лилиан. «Почему именно этот рисунок? Почему не любой другой?» Лилиан смотрела на страницу долго. Слишком долго. Лицо — неподвижное. Ни злости, ни боли. Но внутри что-то треснуло — тихо, беззвучно. Она закрыла альбом аккуратно. Почти бережно. И вернула его ему. — Ясно, — сказала она тихо. Одно слово. Холодное. Окончательное. И Ксавьер понял: «это было хуже, чем если бы она закричала.» Ксавьер тяжело выдохнул, будто всё напряжение разом навалилось на грудь. Он машинально провёл рукой по волосам, сбив пряди на лоб — жест старый, знакомый, выдающий его с головой. — Лилиан… — начал он тихо, почти умоляюще. — Это не то, что ты… Он не успел закончить. Из-под кровати донёсся шорох. Едва слышный. Но в этой тишине он прозвучал оглушительно. Лилиан мгновенно насторожилась. Её плечи чуть напряглись, взгляд медленно, очень медленно сместился в сторону кровати. Лицо стало каменным — таким она бывала лишь в моменты, когда что-то внутри ломалось. — Что там у тебя? — спросила она. Голос ровный. Ледяной. Без единой эмоции. Ксавьер замялся. Сделал полшага вперёд, будто хотел загородить собой пространство, но сразу понял — поздно. — Лили, подожди… — выдавил он. Она не ответила. Лилиан подошла ближе. Не спеша. Без резких движений. В каждом шаге чувствовался контроль — над собой, над ситуацией, над гневом, который она не позволяла себе показать. Ксавьер застыл. Она опустилась на колени и заглянула под кровать. Всего на секунду. Но этой секунды хватило, чтобы мир для него окончательно треснул. Её глаза изменились — совсем чуть-чуть. Не расширились, не вспыхнули злостью. В них появилось другое: шок, мгновенное осознание… и разочарование. Тихое, тяжёлое, куда более болезненное, чем ярость. Под кроватью была Уэнсдей. Спокойная. Собранная. С тем самым выражением лица, будто происходящее — просто наблюдение за человеческими слабостями.  Лилиан резко поднялась. Её движение было резким, почти хлёстким. Ксавьер шагнул к ней, слова посыпались спутанно, отчаянно: — Ты неправильно всё понимаешь. Это не… это не так, как выглядит… Я… И снова — стук в дверь. Громкий. Настойчивый. Неуместный. Лилиан коротко усмехнулась. В этой усмешке не было ни капли веселья. — Я, кажется, помешала, — произнесла она холодно. Ксавьер посмотрел на неё так, словно хотел удержать взглядом. — Я никого не жду, — сказал он тихо, почти оправдываясь. — Меня, видимо, тоже, — отрезала она. Лилиан развернулась и направилась к двери. Спина прямая. Шаги ровные. Она не ускорялась — и это было хуже всего. Ксавьер покачал головой, сжав губы, и пошёл следом, понимая, что догоняет не её а последствия. Она распахнула дверь. На пороге стояла Бьянка. Уверенная, самодовольная, с привычной тенью превосходства во взгляде. Она явно не ожидала такой сцены. Лилиан усмехнулась и, не глядя на Бьянку, повернула голову к Ксавьеру: — У тебя тут, я смотрю, целый клуб романтики. Бьянка нахмурилась, растерянно переводя взгляд с Лилиан на Ксавьера. — Что?.. — выдавила она. Лилиан посмотрела на неё — холодно, почти равнодушно. — Это я, похоже, ничего не поняла, — сказала она. — А ты… пришла очень вовремя. Она прошла мимо Бьянки, не задев её даже плечом, но воздух будто стал холоднее. — Лили! — Ксавьер шагнул за ней. Но она уже скрылась за поворотом коридора. Он остановился, сжав кулаки так, что побелели костяшки, и уставился в пустоту. Позади — тишина комнаты. Под кроватью — чужое присутствие. Перед ним — пустой коридор. И только теперь Ксавьер понял: «он потерял не момент, не разговор и даже не шанс. Он потерял доверие.»