Осторожно, Минхо.

— Господин, это последние документы, — Ёнсу аккуратно положил папку на край стола. Он, как всегда, выглядел сдержанно и безупречно: простой, но дорогой костюм сидел идеально, галстук был завязан аккуратно, без намёка на небрежность, туфли — натёрты до зеркального блеска. Ёнсу вообще умел производить правильное впечатление. Сам он был симпатичным — мягкие черты лица, большие тёмные глаза, спокойная осанка. Но это впечатление ломалось при взгляде дольше пары секунд: кожа слишком бледная, взгляд — пустой, будто выжженный изнутри. Ему было всего 29 лет. В нём не было рассеянности или усталости — скорее постоянная внутренняя отстранённость. И шрам. Один. Тонкий, но заметный. На правой щеке ближе к уху. Джисон не знал, как и когда он его получил. Джисон бросил быстрый взгляд, пролистал первые страницы и устало выдохнул. Бумажная волокита, по правде, ему нравилась больше, чем общение со всякими мерзкими типами из компании, но это приносило свою головную боль. — Хорошо, — он закрыл папку. — Скажи, чтобы подали машину. Остальное закончу завтра. Джисон встал, потянулся, чувствуя, как хрустит спина, и начал собирать портфель. Ёнсу не ушёл. Стоял на месте, смотря в пол переминаясь с ноги на ногу. — Что-то еще, Ёнсу? — Вы… — Ёнсу запнулся. Это было на него не похоже. — Вы собираетесь ещё видеться с тем мужчиной? Ремень портфеля с лёгким щелчком встал на место. Джисон медленно выпрямился и повернулся. — С каким именно? — спросил он спокойно. — С тем, — Ёнсу поднял глаза. — Из бара. Молчание повисло густое, тяжёлое. Джисон несколько секунд смотрел на него. — К чему этот вопрос? — наконец сказал он. — Вы же знаете кто он, верно? — Он полицейский, — Джисон сказал это без интонации. — Я в курсе. — Тогда вам не стоит с ним встречаться, — слова Ёнсу прозвучали уже твёрже. — Если отец узнает… — А разве он ещё не знает? — перебил Джисон. Ёнсу медленно покачал головой, — Нет. Пока нет. — Интересно, — Джисон усмехнулся уголком рта. — И откуда такая уверенность? — Ваш отец просил меня докладывать обо всём, что вы делаете. Но я не рассказываю ему больше, чем полагается, — секретарь судорожно выдохнул. — Почему ты не рассказал? — Джисон конечно же знал, что все в этом чертовом месте за ним следят все и каждый. — Я знаю... Знаю, что вы хотите сделать. — О чем ты? — Джисон сделал шаг в сторону секретаря, вскидая непонимающе брови. — Я знаю, что вы хотите разрушить группировку и сбежать, — Ёнсу говорил тише, не прерывая зрительного контакта с Джисоном. — Assez [Хватит], — он поднял ладонь. — Что ты несешь вообще! Я сын своего отца, его наследник. А ты несёшь какой-то бред, Ёнсу. Может шантажировать меня вздумал? — Я понимаю, почему вы мне не доверяете, — Ёнсу сделал паузу, подбирая слова и опустил глаза на свои руки. — Я помню тот день когда ваз привезли в поместье. Помню как вы сбегали и как вас наказывали. Конечно вы хотите всех уничтожить и имеете на это право. Я хочу помочь... — Заткнись. — резко бросил Хан, — Ты ничего не знаешь. Лицо Джисона потемнело — та самая тень, от которой у многих подкашивались колени. Он не стал слушать дальше. — Сделаю вид, что этого разговора не было. Ты свободен. — Джисон развернулся и вышел, с силой захлопнув дверь кабинета, оставив Ёнсу одного в давящей тишине. Мужчина вышел из здания быстрым шагом. Вечерний воздух ударил в лицо — холодный, сырой. У входа уже ждала машина. Водитель выскочил первым, открывая дверь. — Не надо, — отрезал Джисон, даже не взглянув на него. — Я доеду сам. Свободен. Джисон прошёл мимо, не оглядываясь. Руки дрожали — едва заметно, но он это чувствовал. Злость жгла изнутри, скребла под рёбрами, требовала выхода. Воспоминания накатывали сами. Он никогда не пытался вспоминать свою прошлую, спокойную жизнь во Франции, чтобы не сломаться. Обычная жизнь, в которой он не был сыном монстра. Где он был просто… живым. Сначала тебя выбрасывают, как ненужную вещь. Холодно, без объяснений. А потом возвращаются. Крадут. Забирают силой. Ломают и говорят: так надо. Теперь ты здесь. Теперь ты — это. Его пальцы сжались в кулаки. Челюсть напряглась так, что заныли зубы. Это было больно — помнить. Больно признавать, что внутри всё ещё живёт тот ребёнок, который не понимал, за что с ним так. Который всё ещё злился. Всё ещё ждал справедливости, которой здесь не существовало. Жизнь Джисона до десяти лет тоже нельзя было назвать хорошей — скорее, выживание, лишённое даже попытки на заботу. Матери он не знал вовсе. Всё, что доходило до него, — обрывки шёпота служанок, случайно услышанные за дверями. Говорили, что она рожала дома, одна. Кровотечение началось внезапно, скорую вызвали слишком поздно. Когда врачи приехали, женщина уже была мертва. В её телефоне оказался всего один контакт — номер отца Джисона. Тот долго не забирал ребёнка из роддома, откладывал, тянул, словно надеялся, что проблема решится сама собой. В итоге ему всё же пришлось это сделать. Информация о рождении незаконного сына начала распространяться, а это могло навредить репутации и делам компании. Лучше бы он этого не делал. Джисон рос болезненным ребёнком, которому требовался постоянный уход — и именно его он не получал. Мачеха, законная жена отца, не могла иметь детей и с самого начала не приняла его. Для неё он был чужим, лишним, живым напоминанием о измене мужа. Она замечала Джисона только тогда, когда он «провинился», и наказывала с особой, почти показательной жестокостью. По её приказу слугам было запрещено помогать мальчику — ни лекарств, ни лишнего внимания, ни сочувствия. Отцу было всё равно. Его не волновало ни здоровье ребёнка, ни его страхи, ни само его существование. Со временем мачеха добилась своего — Джисона просто выгнали. И, как ни странно, за это он был ей благодарен. Сейчас Джисон был взрослым мужчиной. Страшным. Влиятельным. Его имя заставляло людей замолкать. Но монстром он никогда не был. Он не убивал своими руками. Не касался наркотиков. Не наслаждался жестокостью. Он просто научился быть холодным — потому что иначе здесь не выжить. Дорога домой прошла как в тумане. Огни города тянулись размытыми полосами, руль под ладонями казался слишком холодным. Раздражение не отпускало — сидело в груди, тяжёлое, вязкое. Его не уговаривали стать тем, кем он есть сейчас. Его ломали. Он пытался бежать. Не раз. Каждый раз его возвращали и наказывали еще сильнее. Дома Джисон сорвал с себя пиджак, рубашку, обувь, не заботясь, куда всё летит и пошел в душ. Горячая вода ударила сверху, растекаясь по телу. По широким плечам, по напряжённой шее, по спине — подтянутой, мускулистой, выточенной годами не по его выбору. Капли скользили по коже, задерживались на неровностях, на шрамах. Старые ожоги. Узкие рубцы. Глубокие следы — разной формы, разной давности. Карта «воспитания», оставленная за непослушание. За попытки быть собой. Его отец умел получать удовольствие от чужой боли. Джисон стиснул зубы и выкрутил воду ещё горячее — почти до боли. Потом резко сменил на холодную. Лёд обжёг кожу, вырывая его обратно в реальность, вымывая ярость, приглушая эмоции. Когда дыхание выровнялось, он выключил воду. Обмотал полотенце вокруг бёдер и вышел на кухню. На кухне он открыл холодильник, достал бутылку красного вина и медленно наполнил бокал. Джисон никогда не увлекался алкоголем. Он не пил, чтобы забыться — ему нравилось чувствовать. Вкус. Плотность. То, как жидкость мягко растекается внутри, как тепло постепенно разливается по телу, не торопясь. Он смаковал, растягивал это состояние, позволяя себе ровно столько, сколько нужно. Вино он полюбил ещё во Франции — тётя учила его пить медленно, вдумчиво. После душа мысли встали на свои места. Гул в голове исчез, оставив холодную ясность. Джисон опустился в кресло у широкого окна, поднял бокал, сделал глоток — и именно в этот момент его взгляд зацепился за бумажку на журнальном столике. Он нахмурился, наклонился вперёд, взял её в руки. Пробежался глазами по строкам — и усмехнулся. — Пускаешь слюни... — Джисон рассмеялся. Возможно впервые за долгое время. Он взял телефон и несколько секунд просто смотрел на экран, прежде чем вбить номер. Ничего рационального в этом не было. Джисон ловил себя на том, что вспоминает Минхо всё это время. Невольно. Между делом. Это беспокоило. Он не привык возвращаться мыслями к людям, тем более к тем, кого видел всего один раз. В нём было что-то притягательное — в манере держаться, в коже, в взгляде. Но сильнее всего Джисона цепляли именно глаза. Кошачий разрез, спокойная надменность, взгляд, от которого кровь начинала двигаться быстрее, будто под кожей что-то просыпалось и уже не хотело засыпать обратно. Гудки. Никто не берёт трубку. — Занят? — Джисон посмотрел на время. Всего 5 вечера, вряд ли он спит в это время. Он поджал губы и начал набирать сообщение. «Привет. Это Хан Джисон, мы с вами виделись в баре. Не хотите поужинать?» Он отложил телефон но не стал его выключать, ожидая ответа. Но он не приходил. Не через 10 минут, не через час и не через день.