Нулевое правило - не влюбляйся

Три дня пролетели в монотонном, изнуряющем ритме. Тренировки превратились в адскую карусель: общая физподготовка под холодным взглядом Кейна, индивидуальные занятия, тактические разборы, просмотры бесконечных записей бойцов «Прометея». Их стиль был грубым, силовым, лишенным изящества, но смертельно эффективным в ближнем бою. Помни знала, что её ждет. Но сквозь этот физический ад её сознание постоянно ускользало в одну точку — к Джексу. Он стал её навязчивой идеей. Она ловила себя на том, что в середине упражнения анализирует не столько будущих противников, сколько его поведение. Он её избегал. Полностью. Если их пути пересекались в коридоре, он смотрел сквозь неё, отводя взгляд раньше, чем она успевала его поймать. На общих сборах он стоял в самом дальнем углу, спиной к центру. Но иногда — редко, случайно — их взгляды все же встречались. И это было хуже, чем любая язвительность. В его глазах, обычно таких ярких и насмешливых, теперь бушевала холодная, сконцентрированная буря. Гнев? Да. Но не только. Там была какая-то отчаянная решимость, почти отчаяние. Это был немой крик, который она читала с пугающей четкостью: «Отстань. Ты — напоминание об ошибке. Ты — нарушение всех правил». Однако в самой глубине этого шторма, в мимолетной дрожащей тени, мелькало что-то ещё. Что-то раненое. И это «что-то» не давало ей покоя. К вечеру третьего дня в ней созрело решение, твердое и безрассудное: «Я поговорю с ним. Просто спрошу. Нужно понять.» В своей комнате она пыталась собрать вещи для завтрашней последней тренировки. Рагата, сидя на кровати, в сотый раз за вечер завела свою пластинку. -…просто не понимаю, что ты в нем нашла, Помни. Он опасен, ты же сама видела, как он на тебя набросился. Это не просто характер, это… это ненормально. У него крыша поехала. Марк вчера говорил, что Джекс опять кого-то чуть не загрохал на тренировке просто за взгляд. Он как пороховая бочка. И ты хочешь подходить к нему со спичками» Сначала Помни молчала, стискивая зубы. Но слова Рагаты, её абсолютная, непоколебимая уверенность в том, что она знает Джекса, копили внутри неё давление. - Рагата, хватит, — наконец сорвался с её губ тихий, но напряженный голос. — Ты говоришь о нем, как о маньяке. Он не маньяк. Он… сложный. - Сложный? — фыркнула Рагата, вставая. — Помни, я здесь дольше. Я слышала истории. Про его «делёжку» с теми людьми в пальто. Про то, что он может исчезнуть на несколько дней, а потом вернуться с новыми синяками и дикой злобой. Это не «сложный», это «мутный». И мутная вода всегда выплывает грязью. Ты хочешь испачкаться? - Какие истории? — резко повернулась к ней Помни. — Конкретно! Не слышала, а что именно? От кого? Рагата замялась. - Ну… все так говорят. Марк, Лео… Все видели, как он общается с какими-то подозрительными типами. И его рекорд… 32-0, это же нереально. Наверняка, там не все чисто. - То есть сплетни? — голос Помни стал ледяным. — Ты строишь свои предупреждения на слухах? Ты сама хоть раз попыталась с ним просто поговорить? Не как со «звездой» или «угрозой», а как с человеком? - Зачем?! — взорвалась Рагата. — Чтобы он и на меня тоже наорал? Чтобы я стала его следующей мишенью для выплеска своей… своей внутренней грязи? Помни, я тебе как подруга говорю — отойди. Он тебе не пара. Он вообще никому не пара. Он… он сломанный. И сломанные вещи чаще всего ранят тех, кто пытается их починить. В этот момент в Помни что-то щёлкнуло. Весь накопленный за три дня гнев, смешанный с непонятной обидой за него, вырвался наружу. - А почему ты так в этом уверена? — её голос дрожал, но не от страха, а от ярости. — Почему ты, и все вокруг, так легко ставят на нём крест? Потому что ему тяжело? Потому что он не улыбается и не говорит приятных слов? Может, у него есть на то причины, о которых твои драгоценные Марк и Лео и понятия не имеют? Может, вместо того чтобы судачить за его спиной, стоило бы попытаться понять? - Понять что? — почти крикнула Рагата. — Что он грубиян и эгоист? Это и так понятно! - Нет, не понятно! — парировала Помни. — В ту ночь… в зале… он был другим. Он показал мне другого себя. И я поверила в этого другого. А теперь он отгораживается, потому что… потому что, возможно, испугался сам. Или ему приказали. Или ещё что-то. Но я не собираюсь верить слухам. Я хочу услышать его. Они стояли, тяжело дыша, лицом к лицу. Рагата смотрела на подругу с болью и разочарованием. - Ты влюбилась в него. Вот в чем дело. И теперь ты готова закрыть глаза на все красные флаги. - Это не любовь! — выдохнула Помни, чувствуя, как от этих слов в груди что-то болезненно сжимается. — Это… справедливость. И любопытство. Мне не плевать, что о нем говорят. Мне плевать, что они все его боятся или ненавидят. Я вижу больше. Рагата покачала головой, её гнев сменился усталой грустью. - Хорошо. Делай, что считаешь нужным. Но когда станет больно — помни, я предупреждала. Она развернулась, накинула куртку. - Я пойду погуляю. Мне нужно подышать. Дверь закрылась. Гнев в Помни не утих, а превратился в тлеющие угли, которые жгли изнутри. Ей нужно было движение. Боль. Усталость. Что угодно, лишь бы не думать. Она почти бежала по пустым коридорам. Зал встретил её гробовой тишиной и мраком, нарушаемым лишь слабым светом аварийных ламп. Она направилась к своему привычному месту у скоростной груши, уже занося кулак, но её взгляд уловил движение в самом дальнем углу. И она замерла. У стены, на краю островка света, стоял Джекс. Спиной к ней. Без майки. Его спина, всегда такая мощная и уверенная, сейчас была сгорблена, каждое ребро, каждый мускул напряжены до дрожи. Плечи были подняты, будто от холода, которого в зале не было. И его уши — эти выразительные, подвижные локаторы его настроения — были плотно, беспомощно прижаты к голове. Он был похож на раненого зверя, забившегося в самую темную нору. Помни почувствовала, как по щекам разливается горячий, предательский румянец. Она встряхнула головой, резко, почти с силой хлопнула себя ладонями по щекам. «Соберись. Ты пришла драться, а не… не это.» Она сделала шаг вперед, и в этот миг тишину разорвал вибрирующий, настойчивый и очень громкий рингтон. Звук исходил со скамейки, где в беспорядке лежала его майка, а на ней — телефон. Джекс вздрогнул всем телом, будто его хлестнули кнутом. Его голова резко, с неестественной скоростью, повернулась к звуку. Даже в полумраке Помни увидела, как его лицо, обычно такое уверенное и насмешливое, исказила гримаса. Это был не гнев. Это был чистый, животный, немой ужас. Он метнулся к скамейке, схватил телефон. Рука с дрожащим устройством на миг замерла у его уха. В его глазах плескалась паника, борьба, отвращение. А затем из его горла вырвался низкий, сдавленный, нечеловеческий рык, и он изо всех сил швырнул телефон в бетонную стену. Удар был оглушительным. Пластик и стекло разлетелись в разные стороны, рингтон оборвался на полуслове. Наступила тишина. Ещё более глухая, звенящая, давящая, чем до этого. Её нарушало только тяжёлое, сбитое, почти рыдающее дыхание Джекса. Он стоял, опустив голову, плечи подрагивали. Сердце Помни колотилось где-то в горле. Она забыла про гнев, про тренировку. Перед ней был не дерзкий боец, а человек на грани. Она пересилила сковавший её ступор и тихо, почти беззвучно, произнесла: - Джекс… Его уши, прижатые к голове, дёрнулись. Он медленно, очень медленно начал поворачиваться. Его движения были скованными, будто каждое сустав болел. Когда он, наконец, посмотрел на неё, её бросило в холодный пот. В его глазах бушевала злоба. Яростная, всепоглощающая. Но это была злоба отчаяния. Злоба загнанного в угол. А в самой глубине, за этой бушующей стеной, пряталось то самое «что-то» — дикий, неконтролируемый страх. Страх, который она видела сейчас так ясно, что у неё перехватило дыхание. - Почему ты здесь? — его голос прозвучал хрипло, тихо, почти шёпотом, но с такой силой сдавленной ярости, что слова будто обожгли воздух. - Что? Это стало спусковым крючком. Он сорвался. Он закричал, и этот крик был не для того, чтобы её унизить, а чтобы оттолкнуть, изгнать, стереть сам факт её присутствия в этот момент его слабости. - ПОЧЕМУ ТЫ ЗДЕСЬ?! — его голос гремел под сводами пустого зала, эхом отражаясь от стен. — Почему именно ты! Всегда! ВСЕГДА, когда я… когда я… Он задыхался, глотая воздух, и снова крикнул, уже с откровенной, грубой попыткой задеть, ранить, заставить её уйти. - Не нагляделась в прошлый раз? Пришла за новым уроком? Или хочешь увидеть, как твой грозный соперник разговаривает со стенами? ИДИ ОТСЮДА! ЗАСУНЬ СВОЁ ЛЮБОПЫТСТВО КУДА ПОДАЛЬШЕ! Пока он кричал, в Помни всё сжималось. От его слов было больно, горько, обидно. Но странным образом, её собственный страх растворился, сменившись чем-то другим — острым, щемящим состраданием. Она видела не агрессора, а того самого мальчика, который боится. И её страх теперь был за него. И тут её взгляд, скользнув по его лицу, упал ниже. На его грудь. И она увидела. Шрам. Длинный, неровный, уродливый. Он тянулся от ключицы вниз, по диагонали, через всю грудную клетку, теряясь под линией штанов. Старый, заживший, но оставивший после себя память в виде багрово-белой, вдавленной ткани. Шрам от раны, которая должна была быть смертельной. Её бросило в ледяной пот. В голове пронеслись обрывки мыслей: Она, не осознавая своих действий, сделала шаг к нему. Потом ещё один. Джекс, увидев, куда упал её взгляд, встрепенулся. Его крик оборвался. В его глазах мелькнуло понимание, а за ним — новая волна паники, ещё более сильная. - Нет… — прохрипел он, начав отступать. Его уши прижались к голове так сильно, что казалось, они вот-вот исчезнут. Он шагал назад, и снова закричал, но теперь это был уже не гнев, а отчаянная попытка построить стену, отгородиться от её взгляда, от её понимания: - ЧТО УВИДЕЛА?! НИЧЕГО ТАМ НЕТ! ОТВЕРНИСЬ! Только попробуй сейчас проявить свою дурацкую, ненужную жалость! ЗАСУНЬ СВОЁ ПЕРЕЖИВАНИЕ ТУДА ЖЕ, КУДА И ЛЮБОПЫТСТВО! МНЕ НЕ НУЖНА ТВОЯ… ТВОЯ… Но его крик прервался. Потому что Помни была уже в полушаге от него. Она остановилась, и её голос прозвучал тихо, но с такой ледяной, пронзительной ясностью, что перекрыл все его вопли: - Спрашиваешь, зачем я здесь? Хотела выплеснуть гнев на тренировке. После разговора с Рагатой. Я вообще не ожидала увидеть тебя здесь. Она сделала последний, короткий шаг, сократив дистанцию до минимума. Её глаза не отрывались от его шрама. Её рука, почти сама собой, потянулась к его груди, к тому уродливому следу прошлого. Она не думала в этот миг ни о чём, кроме желания… понять. Прикоснуться к этой боли, чтобы хоть как-то её увидеть. Её пальцы почти коснулись кожи, но он среагировал с молниеносной скоростью. Его рука взметнулась вверх и с силой вцепилась в её запястье, останавливая движение. Его пальцы были ледяными и дрожали. - Иди спроси у своей сплетницы-подружки! — прошипел он, его лицо было в сантиметрах от её. — Вон сколько слухов про меня ходит! СТОЛЬКО ИНФОРМАЦИИ! Спроси у них, откуда! Они наверняка придумали что-нибудь красивое! ИДИ И ПОСЛУШАЙ ИХ! Помни не пыталась вырвать руку. Она смотрела прямо в его глаза, в эту бурю страха, злобы и незаживающей боли. И в этот момент всё вдруг встало на свои места. Его ярость, его маска, его «нулевое правило» — всё это была броня. Броня вокруг этого шрама. И вокруг того, что было за ним. Джекс замер. Дрожь, исходившая от него, стала сильнее. Он смотрел на неё, и в его глазах шла жестокая, мучительная борьба. Он вспоминал. Вспоминал прошлое, где открытость обернулась предательством, где доверие стало оружием против него. Он дал себе слово — никогда больше. Ни доверять, ни открываться. Особенно… особенно не позволять себе привязываться. Но он смотрел в её глаза и видел там не жалость, которую он ненавидел, а то самое аналитическое, упрямое внимание, которое разбирало его на части с первого дня. И ещё — странную, непонятную твердость. Она боялась. Но не отступала. - Чёрт, — пронеслось у него в голове. — Даже если я ничего не скажу… она всё равно увидит. Она уже видит. Сила, с которой он сжимал её запястье, начала иссякать. Всё его тело вдруг обмякло, сломленное не внешним противником, а внутренней битвой, которая длилась годами. Он опустил её руку, и его ноги подкосились. Он не сел, а осел на пол, спиной к холодной стене, закрыв глаза. Он не хотел говорить. Не хотел открываться. Но он чувствовал — какая-то часть его, та самая, что он так яростно пытался задавить, уже привязалась к этой упрямой, хрупкой и бесстрашной девчонке. И бороться с этим чувством было так же бесполезно, как бороться с собственным дыханием. Он ненавидел это. Но смирялся. Из этого омута отчаяния и усталости его выдернуло прикосновение. Лёгкое, почти невесомое. К его груди. К шраму. Он шокированно открыл глаза. Её тонкие, холодные пальцы лежали на его коже, прямо на том самом месте, где когда-то вошло лезвие. Он инстинктивно хотел оттолкнуть её, отшвырнуть, закричать… но не смог. В этом прикосновении не было ни любопытства дикаря, ни отвращения. Была… осторожность. И какая-то невероятная, тихая решимость. И тут она снова заговорила, и её слова окончательно сломали все его внутренние баррикады: - Не хочешь — не говори. Я не буду навязываться. Его зрачки расширились от шока. «Никто… Никто никогда…» Даже тот, кому он открылся в прошлом, впоследствии использовал это знание как рычаг, как право навязывать своё присутствие, свою волю. А она… она давала выбор. В самый неподходящий, в самый уязвимый момент его жизни, она давала ему выбор. И, повинуясь инстинкту, более древнему, чем все его правила и страхи, он наклонился вперед и уткнулся лбом в её плечо. Он почувствовал, как она слегка вздрогнула. И тут же в нём вспыхнула знакомая паника: «Она не хочет этого. Она оттолкнет. Всегда отталкивают…» Он уже приготовился отстраниться, снова натянуть маску ярости, но в этот момент почувствовал ответное прикосновение. Её рука, та самая, что только что касалась его шрама, медленно, неуверенно легла ему на спину. Не туда, где мышцы, а туда, между лопаток — туда, куда обычно в спину вонзают нож предательства. Но сейчас там была лишь лёгкая, робкая ладонь. И затем он услышал звук. Сначала тихое, неуверенное мычание, которое постепенно сложилось в мелодию. Её голос, тихий и немного дрожащий, запел почти шёпотом, убаюкивающе: - Дейзи, Дейзи, дай же мне свой ответ… Я как сбрендил… Она не стала петь дальше, замолчав на полуслове, но мелодия, простодушная и старая, висела в воздухе. А в его голове, в полной, безмолвной темноте его измученного сознания, сама собой, против его воли, допелась последняя, роковая строчка. Тихо, как эхо из другого, невозможного мира: «…из-за любви к тебе.» Эта мысль, это признание, пришедшее не от неё, а из его собственных глубин, было таким шокирующим, таким абсолютно запретным, что у него перехватило дыхание. Но странным образом, оно не вызвало паники. Оно стало последней каплей, растворившей остатки сопротивления. Эта нелепая песенка и жуткая, тихая правда, прозвучавшая у него в черепе, обладали магией. В этом неуверенном, искреннем звучании её голоса и в этой сокрушительной тишине его мысли была такая пронзительная, обнажающая всё доброта, что у него внутри всё окончательно рассыпалось в прах. Он впервые за долгие, долгие годы почувствовал не острый приступ азарта перед боем, не тяжесть ожидания расплаты, не гул одиночества. Он почувствовал спокойствие. Хрупкое, невероятное, невозможное спокойствие. Его дыхание выровнялось, тело обмякло, сознание поплыло. Последнее, что он успел прошептать, прежде чем темнота забрала его, было её имя, выдохнутое с облегчением: - Помни… И тогда она, всё так же тихо напевая обрывки своей старой песенки, чуть сильнее прижала его к себе, принимая всю тяжесть его усталого тела и всего того груза, который он наконец позволил себе выпустить.