Нулевое правило - не влюбляйся

Помни шла по тёмному, спящему коридору общежития, опираясь на прохладную стену. Мышцы гудели приятной усталостью — не от изнурительного избиения, а от непривычной, сфокусированной работы. В ушах все еще звенели его слова: «Почувствуй каждую мышцу. Пока я тобой управляю». И тут, в тишине коридора, её накрыла волна внезапного, острого смущения. Она вспомнила не силу его захвата, а тепло. Тепло его груди, к которой была прижата её спина. Тепло его дыхания на ухе. Искусную точность его рук, которые водили её конечностями, будто она была продолжением его воли. Но самое главное — его голос. Не язвительный, не издевательский, а ровный, сконцентрированный, почти… спокойный. Она увидела в нём как будто дркгово человека. И она не понимала, как в том, кто мог быть таким насмешливым и жестоким, могла одновременно существовать вот эта сосредоточенная, почти нейтральная сторона. «Нулевое правило — не влюбляйся»  Прозвучало в памяти его же голосом, ледяным и предостерегающим. Она фыркнула про себя. При чём тут это? О какой любви может идти речь? Она анализировала его как феномен, как сложного противника. Её смутила физическая близость и контраст в его поведении — да. Но это было далеко от того, о чём он говорил. Его правило казалось сейчас каким-то грубым, неуместным преувеличением. Не более того. Она просто не привыкла к таким разительным контрастам в одном человеке. Она не влюблялась. Она пыталась понять.  Неисправимый нахал. Да, это он. Грубый, язвительный, самовлюбленный. Но «неисправимый» подразумевает, что под этим нет ничего. А сегодня ночью она увидела другое. Отсутствие маски. Пусть на короткий миг. Зачем он её снял? Из спортивного интереса? Из-за её дурацкой благодарности, которая, кажется, застала его врасплох? И это главное. Почему он опешил? Почему так старательно носит маску циника, если может быть… просто спокойным и даже... Ласковым...? И почему все — и Рагата, и те, чьи обрывки разговоров она ловила, — шепчутся про «мутную сторону»? Какие «дела на стороне» могут быть у парня, который живёт в четырёх стенах арены, дышит боксом и, кажется, боится собственной минуты тишины? Она тихо открыла дверь в свою комнату. Свет от уличных фонарей падал на кровать Рагаты. Там лежал комок одеял, но из-под него светился экран телефона. — Ты не спишь? — прошептала Помни, сбрасывая кроссовки, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Комок одеял вздрогнул. Рагата высунула голову, её рыжие волосы взъерошены, а на лице написано тревожное ожидание. — В зале. Тренировалась, — сказала Помни, опускаясь на свою кровать. Она сказала првду. Правда, но не вся. Смущение ещё тлело под рёбрами, как глупая искра. Рагата приподнялась на локте, прищурившись. Её взгляд, опытный и заботливый, прошелся по Помни: по вспотевшим волосам, по лицу, на котором уже не было следов истерики или ярости, а лишь глубокая, спокойная усталость. И, возможно, что-то ещё. — Одна? — спросила Рагата, и в её голосе зазвучал тонкий, ледяной подозрительный оттенок. Помни вздохнула. Лгать подруге, которая единственная протянула ей руку в этом аду, было невыносимо. — Нет. Не одна. Он пришёл. Рагата замерла на секунду, затем резко села на кровати. — Джекс? В ночи? В пустом зале? Помни, ради всего святого… — Он не нападал, — быстро перебила её Помни, чувствуя, как смущение возвращается с новой силой. — Не… в привычном смысле. Он… показывал. Технику. Защиту. Контактную… — последнее слово вырвалось невольно, и она тут же пожалела. Рагата уставилась на неё, её лицо в полумраке выражало полное неверие, смешанное с ужасом и теперь ещё и пониманием. — Джекс? Показывал технику? Ночью? Ты понимаешь, как это звучит? Это либо какая-то изощрённая игра, либо… — она замялась, подбирая слово. — Либо что-то не так с ним самим. Ты знаешь, почему его все сторонятся? Кроме его личной обаятельности, конечно. — Говорят, «мутной воды», — тихо произнесла Помни, повторяя слова Рагаты, стараясь перевести разговор в более безопасное, аналитическое русло. — Что это значит? Рагата обняла колени, её голос понизился до конспиративного шёпота, хотя вокруг была лишь ночная тишина. — Никто не знает точно. Но ходят слухи. Что его спонсор — не спортивная федерация. Что его «рекорд» кому-то выгоден. Года два назад, после одного из его особенно важных боёв, в раздевалку наведывались не наши люди. Суровые, в дорогих пальто, с лицами, как на похоронах. Они не кричали, не требовали. Просто говорили с ним. Тихо. И он… он не язвил. Он молчал, опустив голову. Марк видел. После их ухода он разнес вдребезги скамейку и пару шкафчиков. Больше таких визитов, вроде бы, не было. Но это не значит, что связи порваны. Скорее, наоборот. Может, они просто убедились, что он под контролем. Или… или это затишье перед какой-то бурей. Но факт в том, что они были. И он боится их возвращения. Помни слушала очень внимательно. Это объясняло многое. Взрывную агрессию, которая казалась избыточной. Эту броню из сарказма, сквозь которую не пробиться. Его ярость могла быть не только его собственной, а страхом, вывернутым наизнанку. Его внезапную злобу утром — была ли это реакция на их незримое давление, на воспоминание о том унижении? — Он боится их? — спросила она вслух. — Он от них зависит, — поправила Рагата. — А зависимость хуже страха. Это делает его собственностью. А собственность не имеет права на слабости. На друзей. На… — она посмотрела прямо на Помни, и её взгляд стал безжалостно проницательным. — На спокойные разговоры ночью с новенькими, которые видят в нём что-то кроме циника. Если его хозяева решат, что ты отвлекаешь их актив от дела… Они не станут разбираться. Они просто уберут помеху. Или заставят его убрать. Чтобы доказать лояльность. В комнате повисла тяжёлая тишина. Слова Рагаты обретали жуткую логику. Его «нулевое правило» — не влюбляйся, не види в противнике человека — это была не философия, а суровая необходимость. И, возможно, приказ, отголосок тех самых тихих разговоров в раздевалке. — Почему он тогда… показал мне другую свою сторону? — прошептала Помни больше для себя, снова чувствуя призрачное тепло его рук и слыша его ровный, лишённый насмешки голос. — А кто сказал, что он показал? — холодно парировала Рагата. — Может, это выскользнуло. Случайно. Миг слабости. И сейчас он ненавидит себя за это. Или… или это была проверка. Проверка на тебе — сможет ли он ещё быть просто бойцом, а не марионеткой. И, увидев твою реакцию, он испугался. Потому что у него получилось. И теперь он должен это похоронить. Отсюда этот взгляд. Помни закрыла глаза. Картина усложнялась, приобретая тёмные, опасные тона. Её любопытство, её азарт от этой игры теперь отдавали глупостью и наивностью. Она полезла в логово зверя, даже не подозревая, что у зверя на шее — невидимый, но удушающий ошейник. А её смущение от той близости и удивление от его спокойной стороны теперь казались смешными и неуместными на фоне такой тени. — Я просто хотела понять, кто он — тихо сказала она. — Понимание может стоить дорого, — отрезала Рагата. — Ложись спать. Завтра новости от Кейна. И, Помни… будь осторожна. Не смотри на него. Особенно когда он не смотрит на тебя. Лучше вообще не связываться с ним. - Повисла тишина - долгая и гнятущаяя.  Но Рагата решила продолжить. - Помни. Я знаю что люди могут поменяться в лучшую сторону. Но Джекс не входит в этот список. Допустим он показал тебе свою другую сторону, хотя я уверенна что это была лишь актёрская игра. Но это обернётся тебе чем то плохим.  Но Помни уже не слушала она думала о каком взляде говорила Рагата. "Этот его взгляд сейчас — это не угроза мне. Это крик о помощи, который звучит как угроза. И это самое опасное." Утренняя общая тренировка была особенно суровой. Кейн, стоя на возвышении, как полководец перед битвой, обводил строгой строя взглядом. — Внимание! Через четыре дня в «Метрополис-Арене» состоятся товарищеские матчи со школой «Прометей» из Восточного сектора. По рядам пробежал оживлённый гул. «Прометей» был известен жёстким, почти уличным стилем, упором на выносливость и мощь. — Это не просто спарринги, — продолжал Кейн. — Это репетиция перед основным турниром. Проверка вашей готовности к незнакомому стилю, к чужой тактике. Составы пар будут смешанными, по жребию. Наша задача — не просто выиграть. Наша задача — изучить, адаптироваться и продемонстрировать превосходство системы. Позорных проявлений, паники и потери контроля не потерплю. Всем быть готовыми. Пока Кейн оглашал детали расписания, Помни почувствовала на себе взгляд. Тяжёлый, пристальный, будто раскалённый гвоздь в спине. Она знала, чей он, даже не оборачиваясь.  Джекс. Она выдержала паузу, потом медленно, как бы невзначай, повернула голову. Он стоял в своём обычном кругу — Марк, Лео, ещё пара бойцов. Слушал Кейна, скрестив руки. Но его глаза, холодные и острые, были прикованы к ней. И в них не было ни ночного спокойствия, ни даже язвительности. Там бушевала чистая, сконцентрированная злоба. Казалось, он ненавидел сам факт её существования в его поле зрения. Или ненавидел ту частичку себя, которую она невольно задела и которая теперь требовала быть задавленной. Их взгляды встретились на долю секунды. Помни не отвела глаз, пытаясь прочитать эту враждебность. Было ли это напоминание от его прошлого, от тех людей в пальто? Или он просто решил, что позволил себе слишком много, и теперь отступал, выжигая всё начисто, включая её и свою минутную слабость? Джекс первый сорвался. Он резко, почти грубо, отвёл взгляд, будто её лицо обжгло ему сетчатку. Повернулся к Марку, что-то резко и отрывисто бросил, и его уши, обычно столь выразительные, были плотно прижаты к голове. Вся его поза кричала: Почему? Неужели её благодарность, её удивление, её мимолётное смущение были настолько опасны? Возможно, для него, живущего на лезвии ножа между ареной и невидимыми хозяевами, — да. Любая искренность, любое человеческое касание могли быть той самой соломинкой, которая сломает хрупкое равновесие его выживания. Кейн закончил объявление. Толпа бойцов стала расходиться. Помни задержалась, её взгляд снова нашел Джекса. Он уже уходил, широко шагая, отгородившись от всех стеной неприступного плеча и опущенной головы. Он выглядел не просто злым. Он выглядел как человек, который только что совершил над собой жестокую, необходимую операцию и теперь нёс боль, как знамя. И в этот момент Помни поняла самую опасную вещь. Её любопытство не угасло. Оно вспыхнуло с новой силой, окрашенной теперь не только в азартные, но и в тёмные, щемящие тона. Он был не просто противником. Он был пленником в клетке, которую, возможно, сам и выстроил, чтобы выжить. Игра только что перешла на уровень, где ставки были куда выше, чем победа на ринге. Она увидела в нём человека — не учителя, а просто человека без маски. И он, судя по всему, за эту минуту заплатил дорогую цену. Его злобный взгляд был не нападением, а отчаянным, искажённым болью криком о том, чтобы она держалась подальше. Не для того, чтобы защитить себя от неё, а чтобы защитить её от последствий своего собственного, опасного мира. Но отступать было поздно. Она уже увидела. И, кажется, он это знал. И теперь им обоим предстояло жить с этим знанием, пока над ними сгущались тучи не только предстоящего турнира с «Прометеем», но и чего-то гораздо более личного и мрачного.