Нулевое правило - не влюбляйся

"Добро пожаловать в настоящий мир, Помни". Эти слова, произнесенные с язвительной сладостью, еще звенели у нее в ушах, когда они с Рагатой вошли в зал «С». Это была не просто тренировочная зона. Это был кафедральный собопр, посвященный культу силы, и гул, наполнявший его, был гимном из лязга железа, хлопков по лапам, сдавленных выкриков и тяжелого, учащенного дыхания десятков тел, доводящих себя до предела. Кейн, как и обещал, ждал их у пустого ринга в центре зала. Он был неподвижен, словно скала в бушующем море активности. Когда большинство бойцов, заметив его, начали стихать и собираться вокруг, он просто поднял руку. И этого жеста хватило. Зал погрузился в напряженную, звенящую тишину. — Расписание на ближайший месяц, — начал Кейн, его голос, низкий и негромкий, обладал странным свойством — он не гремел, но доходил до самого дальнего угла, врезаясь в сознание холодной, отточенной сталью. — Подъем в шесть ноль-ноль. С шести тридцати — ментальная настройка. С семи до девяти — общая физическая подготовка на центральном поле. С девяти до двенадцати — индивидуальные занятия с назначенными тренерами по утвержденному графику. Обед. С четырнадцати — теория, тактический разбор, анализ записей противников. Он сделал паузу, и в этой паузе повисло что-то тяжелое, знаковое. Его взгляд, медленный и всевидящий, как луч сканера, прошелся по каждому лицу. — И каждую пятницу, — продолжил он, и слова прозвучали с весом свинцовой печати, — проводятся тренировочные спарринги. Это не «для галочки». Это еженедельный экзамен. Проверка вашего прогресса, вашей способности адаптироваться к живому, непредсказуемому противнику. Проверка вашей выдержки, вашего бойцовского интеллекта и вашей готовности работать в условиях, максимально приближенных к боевым. Фанатизм и травли не приветствуются. Но и поблажек ждать не стоит. Составы пар проходят через меня. Именно в этот момент Помни почувствовала это — тяжелый, прицельный, почти физически ощутимый взгляд, будто луч лазера, упершийся ей между лопаток. Ее спина напряглась сама собой. Она медленно, с показным безразличием, обернулась. Он стоял в тени у массивной шведской стенки, прислонившись к ней одним плечом. Джекс. Его руки были скрещены на груди, подчеркивая рельеф мускулатуры даже через простую майку. Но не это привлекло внимание. Его лицо. На нем цвела та самая ехидная, торжествующая улыбка, которая говорила красноречивее любых пространных тирад. В его светлых, холодных глазах читалась бездна самодовольства и немой, но совершенно отчетливый намек: «Расслабься, новичок. Пара у тебя уже есть. И ты знаешь, с кем». Горячая волна возмущения и чего-то похожего на страх подкатила к горлу Помни. Она грозно сжала губы, заставив себя удерживать его взгляд на секунду дольше, чем было нужно, — бросив немой, полный ненависти и вызова ответ. Затем, с ледяным презрением на лице, она резко отвернулась, уставившись в серый резиновый пол, будто разглядывая там сложнейшую мандалу. Она чувствовала, как ее щеки горят, а пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Внутри все клокотало. Остаток утренней тренировки прошел под незримым, но давящим знаком этого немого диалога. Помни выкладывалась на разминке с такой яростной самоотдачей, что это бросалось в глаза даже видавшим виды бойцам. Каждое отжимание, каждый подъем корпуса, каждое приседание она совершала с сконцентрированной яростью. На скоростной груше она отрабатывала серии ударов, представляя себе не абстрактную мишень, а это насмешливое, смуглое лицо. Каждый хлесткий прямой был ответом на его ухмылку. Каждый резкий низкий кик — попыткой срубить ту уверенность, с которой он смотрел на ее ноги. Рагата, работавшая рядом на скакалке, то и дело бросала на подругу тревожные взгляды, но молчала. Когда они, промокшие насквозь и выжатые как лимоны, вернулись в свою комнату, напряженное молчание стало слишком громким. Скинув вонючую, пропитанную потом форму в углу, Помни повалилась на кровать, уставившись в потолок, по которому, как и вчера, ползали отблески неона. Но сегодня они не убаюкивали, а раздражали, мельтешили перед глазами. — Расскажи о нем, — наконец проговорила она, и собственный голос показался ей хриплым от непролитых слез ярости. — О Джексе. Все, что знаешь. Каждая мелочь. Рагата, сидевшая на своей кровати и растиравшая кремом руки, тяжело вздохнула. Она отложила тюбик, ее лицо стало серьезным. — Знаю я, как и все здесь, — начала она осторожно. — Только слухи, обрывки, то, что видно со стороны. Он здесь уже три сезона. Приехал, откуда — загадка. Но не с пустыми руками, а с уже готовым, устрашающим рекордом в любителях. Завоевал все, что можно было завоевать на этой арене. Он… он на ринге — это чистая, отточенная машина для убийств. Быстрый, безжалостный, точный. Бьет не просто сильно, а точно в болевые точки, будто у него в голове анатомический атлас. А вне ринга… — Рагата замялась, подбирая слова. — Он никому не открывается. Вообще. Никак. Друзей, настоящих, у него нет. Марк и Лео просто болтаются рядом, как спутники. Потому что он — лучший. Потому что с ним быть — это уже статус. Шепчутся, что он «мутной воды». Что у него есть какие-то дела на стороне, контакты… Не спортивные. Лучше бы тебе, Помни, с ним дороги не пересекать. Серьезно. Он не просто задира. Он… опасный. — А завтра пятница, — тихо, больше для себя, произнесла Помни. Это была не просьба о подтверждении, а констатация неотвратимого факта. — Да, — кивнула Рагата, и в ее голосе зазвучала надежда. — И я хотела предложить… Давай будем в паре? Я поговорю с Кейном. Мы сможем отработать связки, ты знаешь мой стиль, я — твой… Мы… — Спасибо, — прервала ее Помни, но в ее голосе не было ни тепла, ни окончательного согласия. Она снова уставилась в потолок, отгородившись. Она заснула под назойливый гул вентиляции, но в голове не было тишины. Перед внутренним взором стояла его улыбка — то насмешливая, то оценивающая, то дико-азартная. Его глаза, сканирующие ее ноги, читающие ее как открытую книгу. Его голос: «Предсказуемо». Этот вызов висел в воздухе, как неразряженная молния. Сон был тревожным и прерывистым. Помни проснулась за два часа до общего подъема, в кромешной темноте, еще до первого щелчка будильника Рагаты. В голове — не привычный сонный туман, а странная, ледяная, кристальная ясность, будто кто-то прошелся по извилинам холодным ветром. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к тихому храпу соседки и далекому гулу города за окном. Потом, беззвучно, как тень, соскользнула с кровати. Ее движения в полумраке были выверенными и экономными. Она собрала форму, бесшумно выскользнула в коридор, освещенный лишь аварийными светильниками. В душевой было пусто и эхом отзывались капли воды. Струи почти кипятка, а затем ледяной воды обрушились на нее, смывая остатки сна, закаляя кожу, будто сталь. Она растягивалась в пустом коридоре, чувствуя, как каждое сухожилие, каждая мышца отзывается легкой, здоровой болью, наполняется не теплом, а холодной, сконцентрированной, готовой к выбросу силой. Когда она вернулась в комнату, накидывая сверху худи поверх черного облегающего комбиезона, Рагата как раз протирала глаза. — Ты… уже готова? — прошептала она, смотря на Помни с смесью восхищения и тревоги. — Бессонница? — Нет, — коротко ответила Помни, проверяя шнуровку кроссовок. — Яснота. Они вышли. В зале пахло свежестью, чистотой и слабым запахом резины — его только что мыли. И в этой почти пустынной тишине, среди рядов блестящих тренажеров, ждал Кейн. Он стоял у ринга, изучая планшет. Увидев их, лишь кивнул. — Разомнитесь как следует. Полноценно, не для виду. Через час подойдете ко мне, получу конкретные задачи на сегодняшние спарринги. Учитывая пятницу. Помни кивнула и погрузилась в свой ритуал. Но сегодня это было не просто механическое повторение движений. Каждое упражнение она пропускала через призму вчерашней встречи. Растягивая подколенные сухожилия, она думала о силе низкого кика. Отрабатывая перенос веса с ноги на ногу, представляла, как будет уворачиваться от его стремительных атак. Она работала с маленькими гантелями, укрепляя мышцы-стабилизаторы корпуса — ее щит против его мощи. К ней приблизился Кейн. Он наблюдал за ней несколько минут, молча, не вмешиваясь. — Твоя сила — не в груде мышц, а в пружине, — сказал он наконец, без предисловий. Его глаза были прищурены, аналитичны. — Взрыв от ног, скорость перемещения, резкая смена темпа — твой козырь. Но в спаррингах по парам этого недостаточно. Сегодня тебе нужно сделать серьезный акцент на защите в движении. Один провал, одна секунда разобщенности — и противник войдет в мертвую для тебя зону, в клинч, где твои ноги бесполезны. Поняла? — Поняла, — кивнула Помни, и в ее голове уже складывался пазл: Джекс, наверняка, будет пытаться отвлечь ее всякими разговорами, острыми фразами, которые навернека затронут ее эго. Нужно быть готовой. Кейн, удовлетворившись, ушел. Помни осталась у скоростной груши. Ее удары стали резче, короче. Она входила в ритм, в этот знакомый, почти медитативный транс, где существовали только свист воздуха, отдача в кулак и монотонный стук. Погрузившись в него, она отключила периферийное внимание, замкнулась в своем коконе концентрации. Поэтому она не почувствовала приближения. Не услышала почти бесшумных шагов по мягкому полу. Не уловила движение воздуха за спиной. Горячее дыхание вдруг коснулось мочки ее уха, и низкий, нарочито-ласковый, насмешливый голос прошелестел прямо в мозг: Реакция сработала на уровне спинного мозга, быстрее мысли. Тело само взорвалось движением. Короткий, хлесткий удар и локоть рванулся назад — не в полную силу, но и не вполсилы. Достаточно жестко, чтобы отбросить, оглушить, дать понять. Удар пришелся в мягкие ткани живота. За ее спиной раздался сдавленный выдох, почти хрип. Помни в долю секунды развернулась в полустойку, кулаки сжаты, взгляд ищущий цель. Перед ней стоял Джекс. Он слегка согнулся, одна рука прижата к солнечному сплетению. Но на его лице… не было ни тени боли, ни злости. Там расцветал дикий, неподдельный, почти детский восторг. Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами, и из его груди вырвался хриплый, сдавленный смех. — Ха!.. Ого-го… — он выпрямился, потирая ладонью то место, куда пришелся удар. — А ты, оказывается, не из робкого десятка… Что я, впрочем, вчера и заподозрил. Приятно, когда первые впечатления не врут. Помни, постепенно отпуская напряжение в плечах, но не выходя из боевой готовности, смерила его холодным взглядом. — Не стоит подкрадываться сзади к тем, кто годами учится бить, — произнесла она ровно, но в голосе звенела сталь. — Охотно верю, — Джекс усмехнулся, и его улыбка снова стала язвительной, игривой. Он сделал шаг ближе, и теперь его запах — смесь пота, дорогого дезододранта и чего-то острого, хищного — ударил ей в ноздри. — И как раз кстати о битье. Ты, часом, расписание не слышала? Пары. У меня, вот беда, противника пока нет. Так что… — он широко развел руками, предлагая весь мир. — Давай проверим? Твою легендарную силу. И мое… как ты выразилась… «предсказуемое опускание правой руки». Что скажешь? Или только на груше сильна? Помни молчала. В голове пронеслись, как в калейдоскопе, образы: испуганное лицо Рагаты, холодные, расчетливые слова Кейна о защите, этот пронизывающий взгляд, который видел ее насквозь. Согласиться — значит сознательно шагнуть в клетку к голодному хищнику. Добровольно подвергнуть себя риску быть уничтоженной морально и физически еще до турнира. Но отказаться… — Неужели струсила? — Джекс прошептал еще тише, наклонившись так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. В его глазах плескалось ядовитое веселье. — Вчера так лихо чеканила фразы. «Ноль — это тоже цифра»… «Предсказуемо»… Выходит, на словах ты — Лев Толстой. А на деле… — он намеренно не договорил, позволив фразе повиснуть в воздухе, полной презрительного сожаления. Это был последний толчок. Последняя капля, переполнившая чашу ее гордости, ярости и того самого жгучего любопытства, которое гнало ее сюда, в этот зал. — Хорошо, — отрезала она. Ее голос прозвучал тихо, но с такой леденящей, абсолютной четкостью, что, казалось, перекрыл весь гул зала. — Я согласна. Слова упали, как нож гильотины. Улыбка Джекса замерла на лице, затем медленно, очень медленно, преобразилась. Она стала уже не насмешливой, а хищной, удовлетворенной, почти кровожадной. В его глазах вспыхнул тот самый азарт, который она видела вчера — но теперь он горел вдесятеро ярче. Азарт охотника, нашедшего не просто дичь, а достойного соперника. — Отлично, — выдохнул он, и в этом слове слышалось глубинное удовольствие. — Вот это я понимаю — настоящий бойцовский дух. Не спряталась за спину подружки. Уважаю. Увидимся на ринге. — Он нарочито развязно подмигнул ей, повернулся и с царственной осанкой, зашагал прочь, растворяясь среди тренажеров. К ней тут же, словно из-под земли, выросла Рагата. Лицо подруги было белым как полотно, глаза огромными от ужаса. — Ты что наделала?! — выдохнула она, хватая Помни за запястье. — Ты вообще осознаешь, на что только что подписалась? Это же не спарринг, это… это церемония убийства! Он тебя не просто побьет, он разберет на запчасти, чтобы показать всем, кто здесь главный! Он же Джекс! — Он будет стараться, — спокойно, даже отрешенно ответила Помни. Ее взгляд был прикован к тому месту, где исчезла его фигура. Внутри все сжалось в тугой, раскаленный докрасна стальной шар. Страх был. Животный, холодный, сковывающий страх. Но он тонул, растворялся в мощном, всезаполняющем потоке другого чувства — жгучего, неудержимого, пьянящего любопытства. Жажды проверки. Неуемного желания столкнуться с этой легендой не на мерцающем экране, а здесь, на этой резине, воняющей потом и болью. Узнать его скорость на своей шкуре. Прочитать его замысел в движении. И найти в этой безупречной машине ту самую слабину, тот самый «предсказуемый» изъян. — Все будет хорошо. Надо идти к Кейну, сообщить. Рагата лишь безнадежно махнула рукой, понимая, что слова уже ничего не изменят. — Пары утверждены, — произнес Кейн ровно, делая пометку на своем планшете. Его голос не выдал ни одобрения, ни осуждения. — Тренировочные бои начнутся ровно в шестнадцать ноль-ноль.. Готовьтесь. Он развернулся и ушел своим размеренным, неслышным шагом, оставив их среди нарастающего гула зала, который снова наполнялся людьми. Помни почувствовала, как время вокруг нее внезапно изменило свой ход. Оно не текло, а сжималось, уплотнялось, превращаясь в тугой, раскаленный комок, пульсирующий в такт ее собственному сердцу. Центром этого комка, его эпицентром, были яркие красные цифры на электронных часах над входом. До первой схватки с ее личным демоном, с воплощением всего, чего она боялась и к чему стремилась одновременно, оставалось несколько часов. Несколько часов на то, чтобы подготовить тело и разум. Несколько часов до момента истины, когда станет ясно, кто же она на самом деле. Война, о которой он говорил, началась. И первый выстрел, выстрел вызова, прозвучал. Теперь очередь была за ней.