Наверно, это и есть любовь

Лань Сичэнь сидел на подоконнике гостевых покоев, неподобающе подобрав под себя ноги, точно мальчишка. Его печальный взгляд рассеянно и бездумно скользил по тихому и пустынному двору Нечистой Юдоли, давным-давно погружённой в глубокий сон. Заливающий резиденцию призрачный лунный свет стирал грань между реальностью и фантазиями, будил глубоко спрятанные воспоминания, и Главе Лань чудилось, что в неясных тенях прячутся фантомные видения ушедших лет. Сичэнь даже не пытался заснуть. Он знал, что ему не удастся это сделать. Не сегодня. И не здесь. Глава Лань не был в Цинхэ больше двух лет. К счастью, по прихоти изнеженного Цзинь Гуаншаня, не желающего жертвовать привычным комфортом и лишний раз покидать утопающую в роскоши Башню Кои, все Советы кланов проходили исключительно в Ланьлине. А на проведённую в прошлом году орденом Не масштабную Ночную охоту во главе адептов Гусу Лань Сичэнь, сказавшись занятостью, отправил своего Первого Помощника. И это даже не являлось отговоркой. Глава Лань действительно был занят. После ухода в затвор дяди и Ванцзи ему пришлось туго. Он погрузился в дела ордена по самую макушку и не уставал мысленно восхищаться Минцзюэ, который с юных лет руководил Цинхэ Не практически в одиночку. За последние два с лишним года на Сичэня навалилось столько забот и проблем, что его тоска по Вэй Усяню и все связанные с ним мысли и чувства будто померкли, отойдя куда-то на второй план. У него не было ни времени, ни сил на страдания и рефлексию. Его хватало лишь на то, чтобы на исходе дня добрести до ханьши и замертво упасть в кровать, иногда даже не успев снять верхние одеяния. Не чуя под собой ног от усталости, Глава Лань проваливался в сон без сновидений ещё до того, как голова его касалась подушки. И Сичэнь думал, что боль потери притупилась, а чувства к господину Вэю если и не прошли окончательно, то стали намного слабее, потеряли свою силу и остроту. Однако он ошибался. Оказавшись в Нечистой Юдоли, Глава Лань вновь в полной мере ощутил всю тяжесть этого бремени. Всю безысходность своей мучительной тоски. Воспоминания и связанные с ними эмоции обрушились на него с такой силой и мощью, что стало больно даже дышать. Поэтому ни о каком сне не могло идти и речи. Глава Лань закрыл глаза и бессильно откинулся спиной на оконную раму. В безмолвной тишине летней ночи ему вдруг послышалось пленительное пение дицзы. Вздрогнув, Сичэнь взглянул в сторону соседнего здания. Воображение тут же нарисовало ему образ господина Вэя, самозабвенно выводящего на флейте чарующе прекрасную мелодию. В груди Главы разлилось болезненное жжение. Свесив ноги наружу, он резво спрыгнул с подоконника и, бесшумно приземлившись на грубо обтёсанные серые камни, быстрым шагом направился прочь от Главного дома. По-детски сбегая от преследующих его миражей. Однако сбежать от себя оказалось не так-то просто. Взор его остановился на высокой стене, окружающей резиденцию. В памяти возникла ослепительная улыбка Вэй Усяня, в ушах рассыпался его тёплый смех. Звонкий и яркий, как перелив юньмэнских серебряных колокольчиков. «Правда или действие?», «Неужели вы не умеете танцевать, Цзэу-цзюнь? Хотите, я научу вас?» И он научил. Научил Сичэня танцевать. Испытывать радость и удовольствие от простых, обыденных, безыскусных вещей. Научил его… любить. Возможно, господин Вэй смог бы научить его ещё очень многому. Например, быть прямым, честным и открытым. Не прятать свои истинные чувства за сотнями удобных и привычных масок. Не бояться быть самим собой. Смог бы, если бы Сичэнь не испугался. Если бы не сбежал. Если бы… Глава Лань мотнул головой, отгоняя вновь нахлынувшие бессмысленные сожаления и бестолковое чувство вины. Довольно! Хватит уже об этом. Он поступил так, как считал правильным в тот момент. И самобичевания никак не изменят того, что уже случилось. Сичэнь дошёл до беседки, в которой они с господином Вэем провели столько чудесных, беззаботных мгновений в дружеских беседах и шутливых перепалках. «Чай или вино? — Вэй Усянь лукаво улыбается и заговорщически подмигивает. — Выдержанное. Прямиком из драгоценной коллекции Хуайсана». Сичэнь заворожённо залипает на этой игривой, чуточку кокетливой улыбке и мягко улыбается в ответ. — Вино… — еле слышно произносит он вслух, не отдавая себе отчёта в том, что разговаривает с плодом своих фантазий. Окружённый призраками прошлого, Глава Лань не замечает, как ноги приносят его на тренировочное поле. «Окажете мне честь, Цзэу-цзюнь? Этот ученик давно не получал уроков своего досточтимого Учителя». «Это напоминание о вас, Цзэу-цзюнь. О вашей ко мне доброте». «Останьтесь, Цзэу-цзюнь! Мне будет очень приятно, если вы отпразднуете мой день рождения вместе со мной. Там будут лишь те, кто мне дорог. Мне хотелось бы видеть вас в числе этих людей». Развевающиеся серебристо-серые одеяния. Трепещущая на ветру алая лента в волнистых волосах. Властный взгляд рубиново-красных глаз. И, как противовес наполненному Тьмой взору, улыбка — ясная и светлая, словно первые лучи весеннего солнца. От тепла которого отступают холод и мрак и из-под тающего снега робко проклёвываются нежные ростки хрупких апрельских цветов. Вспоминать всё это было больно. Непереносимо. Грудь Сичэня сдавило, словно тисками, и каждый вдох давался с мучительным трудом. Горло перехватило болезненным спазмом. Сморгнув застилающую глаза влажную пелену, он сел прямо на землю и, опустив веки, погрузился в медитацию, желая успокоить мечущееся сердце. Спустя некоторое время раскрытые ладони вдруг ощутили фантомное прикосновение прохладных рук. По венам потекла густая и вязкая, словно патока, студёная влага. Ядро опалило ледяным пламенем. Ощущения были полузабытыми, но столь знакомыми, как если бы… Крупно содрогнувшись всем телом, Глава Лань широко распахнул глаза и в немом изумлении воззрился на свою руку, которую, точно лианы, обвивали спиралевидные чёрные нити Тьмы. Судорожно потянув носом воздух, Сичэнь задержал дыхание, боясь спугнуть тёмную энергию, что внезапно сама явилась к нему без зова. Осторожно поднял руку, приближая её к лицу. — Ну… привет! — прошептал он, улыбаясь кончиками губ и зачарованно глядя на пробегающие по тёмным завиткам багряные всполохи, которые отражались в его вмиг заалевших глазах. Тьма ластилась к нему как истосковавшаяся по вниманию хозяина кошка, мягко вибрировала, будто мурлыча, отчего по телу Сичэня бежали мурашки, вызывая томительную негу и лёгкое, дразнящее возбуждение. ­– Тш-ш-ш... — Глава Лань легонько погладил её кончиками пальцев. Улыбка его сделалась печальной. — Тебе тоже его не хватает, да? Ты… скучаешь?. Всполохи алого света замерцали ярче и беспокойнее, точно Тьма отвечала ему утвердительно. Неужели она и правда тосковала по своему господину? Разве Тьма способна испытывать чувства? Разве может она привязываться и скорбеть? Неужели кто-либо из смертных может не только повелевать ею, но и приручить её и заставить себя… полюбить?.. Подобное было сложно себе даже вообразить. Это было невозможно. Но… «стремись достичь невозможного»! Верно, господин Вэй?.. — Я тоже скучаю… — тоскливо выдохнул Сичэнь, прикрывая глаза. — Безмерно… Мне так его не хватает… Тьма резко взвилась, взметнув длинные волосы Главы, шаловливо закружилась вокруг него сумрачным вихрем, точно пытаясь утешить и подбодрить. Лань Сичэнь поднялся и, легко усмехнувшись, вытянул вперёд руку: — Хочешь поиграть? Тьма с готовностью и радостным предвкушением оплела его пальцы, охотно соглашаясь с высказанным предложением. «Цзэу-цзюнь, я очень прошу вас об одном — не пытайтесь призывать Тьму самостоятельно. Это может оказаться чрезвычайно опасным. Мне кажется, что вы не готовы к подобному», — пронеслось вдруг в памяти Лань Сичэня. «– Это не забава, Цзэу-цзюнь. Нельзя играть с Тьмой! — Играть можно с кем угодно, с чем угодно и во что угодно, господин Вэй. Вся наша жизнь по большому счёту всего лишь игра». Глава Лань хмыкнул. Вот сейчас он как раз и проверит, кто из них тогда был прав. И заодно выяснит, готов он к подобным играм или нет. Сдвинув брови, он сконцентрировался и отдал Тьме мысленный приказ. По полю будто пронёсся молниеносный смерч. Все тренировочные манекены разом взмыли в воздух, зависли на мгновение и, занявшись ярким пламенем, осыпались наземь крупными хлопьями чернильно-чёрного пепла. Святые Небеса! Сичэнь, вытаращив глаза, с изумлением и неверием уставился на учинённое им непотребство. Затем перевёл взгляд на свою руку, объятую чёрным туманом. Он никогда в жизни не испытывал ничего даже приблизительно похожего! Применение тёмной энергии ощущалось принципиально иначе, нежели использование собственной духовной силы, которая являлась продолжением самого заклинателя. Чувствовать, что тебе послушна одна из основ мироздания — хаотичная, необузданная, неистовая, мыслящая — было… Боги и будды! Это было невероятно! Просто потрясающе! Сичэнь, конечно, понимал, что никого он на самом деле не подчинил. Знал, что Тьма вовсе не собиралась покоряться ему всерьёз. Глава Лань не был повелителем Тьмы. Это было всего лишь игрой, её мимолётной прихотью и капризом. Она исполняла его желания по «старой дружбе» и предлагала ему свою силу добровольно. Без каких-либо усилий с его стороны. Только потому, что он некогда был связан с её господином. Однако даже невзирая на это, его охватило стойкое ощущение, что он внезапно вознёсся на вершину мира. Сичэнь почувствовал себя если не божеством, то уж полубогом — точно! Тьма бурлила в нём яростно и страстно, заставляя кровь кипеть, а тело — полыхать огнём неукротимого восторга. В груди занимались азарт и первобытная, какая-то звериная радость. Чувство беспредельного всесилия, абсолютной вседозволенности и безграничной свободы хмельно било в голову и пьянило, словно забористый байцзю. Глава Лань запрокинул голову и разразился взрывом несдержанного, дикого, восторженного смеха. Ему казалось — ещё мгновение и он воспарит без меча. Это было восхитительное чувство! Захватывающее и будоражащее. Вот значит что испытывал господин Вэй всякий раз, когда призывал Тьму! Вот кем себя ощущал — исполином, властелином мира. Тем, кто вправе казнить и миловать кого угодно одним щелчком пальцев. Кто способен превратить в руины и пепел всю Поднебесную всего лишь небрежным мановением руки. Как, будучи истинным повелителем первородной Тьмы и обладая такой невероятной силой и столь безмерным могуществом, Вэй Усянь сумел сохранить рассудок и не потерять своей человечности, скромности и доброты? Как ему удалось справиться с таким искушением и соблазном? Что остановило его от погружения в пучину безумия? Что было его якорем в этом бушующем хаосе исступлённых, почти животных желаний и страстей?.. Сичэнь потряс головой, пытаясь избавиться от туманящего разум тёмного, вязкого дурмана, вновь опустился на землю и принял позу для медитации. Сделал глубокий, сильный вдох и шумно выдохнул. Свежий ночной воздух, живительным потоком ворвавшийся в лёгкие, немного прояснил голову и вернул способность трезво мыслить. Глава Лань закрыл глаза и задышал размеренно и ровно, успокаивая бешено колотящееся сердце и возвращая себе контроль над чувствами и эмоциями. Уголок его губ насмешливо дёрнулся. К его искреннему удивлению, для него якорем стала, как ни странно, столь ненавидимая им с самого детства Стена Послушания. Точнее то, что на ней было написано. Сколько ни бунтовал Сичэнь всю свою сознательную жизнь против правил, как ни пытался им противиться, дяде всё же удалось чуть ли не насильно вбить в него нравственные устои родного ордена. И они так глубоко и намертво укоренились в его душе, что вырвать их оттуда можно было, наверно, лишь вместе с его жизнью. И сейчас незыблемый моральный кодекс Гусу Лань сослужил ему неожиданную службу. Именно выпестованное с ранних лет умение держать себя в узде и противостоять мирским соблазнам не позволило Сичэню окончательно потерять голову и ступить за грань. Ланей сызмальства приучали усмирять свои душу и тело и довольствоваться лишь необходимым. Даже помешанные на контроле Старейшины ограничивались неусыпным надзором только за адептами своего ордена и не стремились к власти над кем-либо иным. Гусу Лань никогда за всю историю своего существования не вёл завоевательных войн и не захватывал чужих земель. Все вассальные кланы присоединились к нему добровольно и с радостью пользовались преимуществами, которые давало им покровительство сильного, богатого и могущественного ордена. Да, Тьма могла дать Сичэню многое — безмерную силу, неисчислимые богатства, практически неограниченные возможности. Могла дать ему единоличную власть над целым миром. Вот только Главе Лань всё это было без надобности. Ему не нужен был ни один из предлагаемых ею даров. В этом смысле он был Ланем до мозга костей — прямым потомком монаха, начавшего и закончившего свою жизнь в добровольной аскезе. Ни один из Ланей никогда не стремился к мировому господству. Об этом свидетельствовал пример досточтимой прародительницы Сичэня — легендарной Бессмертной Лань И. Обладая почти божественной духовной силой и нечеловеческими умениями и способностями, она уже столетия назад могла бы поставить Поднебесную перед собой на колени. Однако вместо этого предпочла исчезнуть из мира заклинателей и совершенствоваться где-то в далёких горах, пребывая в безвестности и одиночестве. Глава Лань себе не льстил и никогда не причислял себя к святым праведникам. Отнюдь. Но среди немалого количества присущих ему недостатков не было ни тщеславия, ни властолюбия. Сичэнь прекрасно отдавал себе отчёт в том, что большая власть влечёт за собой великую ответственность. Хочешь ты этого или нет. А ему с лихвой хватало и того бремени власти и ответственности, которыми он был наделён сейчас. Когда господин Вэй впервые близко «познакомил» его с Тьмой, Сичэнь воспринял её как достойного соперника. Их взаимодействие стало для него вызовом. Ему захотелось испытать свою силу и волю. Узнать, сумеет ли он справиться с этой своенравной, буйной стихией. Сумеет ли её покорить. Это будило в его душе азарт и приятно щекотало нервы. Однако за последние пару лет в жизни Главы Лань произошло столько щекочущих нервы событий, что он уже давно перестал искать острые ощущения, которых ему так недоставало в прошлом. Он безмерно устал и перегорел. Ему не хотелось более ни приключений, ни авантюр. В настоящее время он больше всего на свете желал покоя и простого человеческого тепла. Ему хотелось, чтобы рядом был кто-нибудь добрый, заботливый и неравнодушный. Кто дарил бы нежные утренние поцелуи. В чьих ласковых объятиях можно было бы расслабляться и сладко засыпать по вечерам. Сичэнь отчаянно желал обыденного, незатейливого, бесхитростного счастья. Простого и уютного. Без бурь, страстей и потрясений. И ирония заключалась в том, что Тьма могла дать ему все сокровища этого мира, кроме единственного, которое действительно было нужно Сичэню. Она не могла подарить ему любовь. Не была в состоянии сделать его счастливым. И воскрешать мёртвых она тоже не умела. Поэтому… Глава Лань грустно улыбнулся и мягко шепнул: — Рад был встрече. А сейчас — ступай! Он легко взмахнул кистью, изгоняя из себя тёмную энергию. И Тьма не стала противиться, очевидно, не желая ссориться с тем, кто так напоминал ей её господина. Она безропотно, но дразняще медленно стекла с его пальцев, прохладной лаской коснулась щеки, словно целуя, и бесследно растворилась во мглистом сумраке ночи. Сичэнь знал, что призовёт её вновь. И, вероятно, ещё не раз. Позовёт её, когда его опять охватит грызущая душу тоска по Вэй Усяню. Когда ему снова захочется соприкоснуться с их общим прошлым. Ощутить эту зыбкую и обманчивую незримую связь с господином Вэем. Он также был уверен, что Тьма непременно явится на его зов. По той же самой причине. Они нуждались друг в друге. Их связывали узы общей потери. Они с Тьмой были подобны двум боевым товарищам, которые время от времени встречаются за пиалой доброго вина, дабы помянуть павшего на поле битвы любимого друга и вспомнить о своих ратных подвигах. Позабавленный этим пришедшим ему в голову нелепым сравнением, Глава Лань невесело рассмеялся и покачал головой. Внезапно его чуткий слух уловил за спиной чью-то лёгкую поступь и шелест одежд. Резко обернувшись, он увидел мелькнувший в чаще деревьев бледный, размытый силуэт, облачённый в серебристые одеяния. Рванул было следом, однако тут же остановил себя. Хватит гоняться за призраками! Вэй Усянь чудится ему сегодня за каждым поворотом. Довольно. Пора бы уже прекратить жить прошлым. Сичэнь никогда не забудет ни самого господина Вэя, ни тех щемяще-нежных, трепетных чувств, что к нему испытывал. Но воспоминания эти не должны отравлять его душу и являться помехой для будущего. Он должен наконец отпустить Вэя Усяня. Отпустить по-настоящему, прекратив цепляться за свою боль и то и дело теребить душевные раны, не позволяя им затянуться до полного заживления. Поэтому завтра он наберётся храбрости, возьмёт себя в руки и сделает то, что должен был сделать давным-давно, ещё два года назад — воскурит благовония в храме, где находится прах господина Вэя и табличка с его именем, и попрощается с ним как положено. Согласно правилам и традициям ордена Лань.