Правила ненависти

Участок был похож на пересыльный пункт для помятых, испуганных и все еще пьяных ангелов ада. Воздух гудел от приглушенных всхлипов, матерных шепотков и усталых окриков полицейских, заполнявших бумаги. Пахло потом, кровью и едким дезинфицирующим средством. Вай сидела на жесткой металлической скамье, прислонившись головой к прохладной кафельной стене. Каждый мускул в ее теле ныл и гудел отзвуками недавней драки. Нижняя губа была рассечена и запекшаяся кровь прилипла к коже тягучей коркой. Ее рубашка — та самая, клетчатая, которую она накинула перед вечеринкой — была порвана на плече, обнажая синеватый след от чьего-то захвата. На запястьях давили тесные наручники, напоминая о полном крахе ее короткого «дня рождения». Сквозь полуприкрытые веки она наблюдала за Кейтлин. Та сидела на противоположной скамье, прямая как стрела, но ее безупречность была похожа на треснувший фарфор. Темно-синий стрелковый костюм был испачкан пылью и каплями чьего-то напитка. Челок выбился из идеальной укладки. Она не смотрела на Вай. Ее взгляд был устремлен в пустоту где-то на уровне таблички с правилами поведения на стене, а пальцы судорожно сжимали и разжимали край скамьи. Она была похожа на человека, пережившего землетрясение, который еще не понял масштабов разрушений, но уже чувствует ледяную пустоту на их месте. Дверь в участок с грохотом распахнулась, впустив порцию прохладного ночного воздуха и новую порцию хаоса. И вместе с ним — их. Вандер и Кассандра. Кассандра шла первой. Ее каблуки отбивали на грязном линолеуме дробный, яростный стук, будто вбивая гвозди в крышку гроба. Ее лицо, обычно являвшее собой образец ледяного спокойствия, было бледной маской сжатого, нечеловеческого гнева. Глаза, холодные и острые, как скальпели, пронзили пространство и нашли свою цель — двух девочек в клетке. Вай почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Вандер шел следом, его массивная фигура казалась внезапно ссутулившейся. На лице застыла гримаса усталости, стыда и бессилия. Он не смотрел на Вай, его взгляд блуждал по участку, будто он не мог поверить, что оказался здесь, в таком месте, по такой причине. Они остановились у стойки дежурного. Разговор был коротким, тихим и напряженным. Вандер что-то говорил, дежурный, косясь на него, что-то печатал на компьютере. Кассандра медленно повернула голову в сторону дочерей. Ее взгляд скользнул по Вай, и Вай почувствовала себя насекомым, которого вот-вот раздавят каблуком. Затем женщина посмотрела на Кейтлин. И в этом взгляде не было ни капли материнской тревоги. Только холодная, беспощадная оценка ущерба. Ущерба репутации. Ущерба ее идеальному миру. — Я потратила полтора часа, чтобы убедить комиссара не выносить это дело в прессу, — ее голос прозвучал тихо, но с такой четкостью, что его было слышно даже сквозь гам в участке. Он был обращен к Вандеру, но предназначался им обеим. — Благотворительный комитет. Мэр. Они все уже знают. Ущерб предварительно оценивается в четверть миллиона. И это не считая стоимости выбитой входной двери. Вандер сглотнул, проводя рукой по лицу. — Касс, давай не здесь... — Где тогда, Вандер? — она резко повернулась к нему, и в ее глазах вспыхнул огонь. — В нашем разгромленном доме? Или, может, в суде, когда против нее выдвинут обвинения в хулиганстве, нанесении тяжких телесных и организации массовых беспорядков? А против моей дочери — сопротивление при задержании? Слова висели в воздухе, тяжелые и реальные. «Обвинения». «Суд». Вай почувствовала, как ее тошнит. Она смотрела на отца, ища в его глазах поддержки, но он лишь опустил голову. В этот момент к их клетке подошел седой, уставший на вид офицер с папкой в руках. Он равнодушно окинул их взглядом. — Кирамман? Вудс? — он бросил взгляд на бумагу. — На выход. Вас отпускают под ответственность родителей. Он щелкнул замком, и дверь клетки с скрежетом отъехала. Процедура оформления документов заняла еще полчаса мучительного молчания. Вай и Кейтлин молча подписали какие-то бумаги, им сняли наручники. Прикосновение холодного металла, освобождающего запястья, не принесло облегчения. Оно лишь подчеркивало тяжесть того, что ждало их за дверью участка. Они вышли на улицу. Ночь была прохладной, но воздух после участка казался нектаром. У тротуара стоял черный лимузин. Шофер, избегая смотреть на них, открыл дверь. Кассандра прошла внутрь первой, не оглядываясь. Вандер жестом указал девочкам следовать за ней. Они уселись на противоположные сиденья, Вай у окна, Кейтлин рядом с матерью. Дверь захлопнулась, заглушив звуки города. В салоне воцарилась тишина, густая и давящая, как смог. Лимузин тронулся. Кассандра, глядя прямо перед собой, на темные улицы Манхэттена, наконец, заговорила. Ее голос был тихим и ровным, но каждое слово было отточенным лезвием. — Четверть миллиона долларов. — Она сделала небольшую паузу, давая цифре повиснуть в воздухе. — Это предварительная оценка материального ущерба. Это не считая стоимости срочного ремонта двери, работы кризисного PR-менеджера, который сейчас в три часа ночи отменяет все мои встречи на следующую неделю, и морального ущерба, который невозможно оценить. Она медленно повернулась. Её лицо было спокойным, но глаза... Глаза Кассандры горели холодным, бездонным огнём абсолютной, беспримесной ярости. — Я потратила годы, Вайолет, — продолжила она, растягивая слова, — на то, чтобы выстроить свою репутацию. Кирпичик за кирпичиком. Я прошла через грязь, интриги и унижения, чтобы добиться положения, с которым считаются. Чтобы имя «Кирамман» ассоциировалось с силой, порядком и безупречностью. Её взгляд, холодный и скальпелирующий, скользнул по Вай с головы до ног, с таким нескрываемым отвращением, будто рассматривала биологически опасный образец. — И за одну ночь, — её голос стал тише, но от этого лишь опаснее, — один испорченный, неблагодарный подросток сумел поставить под угрозу всё. Ты думаешь, это просто разбитые вазы и поцарапанный паркет? Это доверие моих спонсоров. Это заголовки в таблоидах, которые я уже вижу: «Дом сенатора Кирамман превратился в бордель для несовершеннолетних». «Будущее Нью-Йорка в руках моральных уродов». — Я не... — попыталась было Вай, но Кассандра одним взглядом заставила её замолчать. — Молчи. Я не давала тебе слово. Ты его потеряла. Ты потеряла всё. Твоя «свобода», твой «бунт» — это детские истерики, за которые плачу я. Платим все мы. — Вай почувствовала, как от женщины исходит почти физический, леденящий холод. — Ты — провал. Провал твоего отца как воспитателя. И мой провал, как женщины, которая допустила эту... катастрофу под своей крышей. Кассандра отвернулась, вновь уставившись в ночь. Когда она заговорила, ее голос был ровным, тихим и невероятно усталым. И от этого — в тысячу раз более страшным, чем любой крик. — Я думала, ты стала взрослее, Вайолет. Эти слова, произнесенные с почти материнским разочарованием, прозвучали так неожиданно и так мягко, что Вай вздрогнула сильнее, чем от всех предыдущих обвинений. Кассандра медленно повернула голову. Ее взгляд был не горящим от ярости, а холодным, аналитическим, как у патологоанатома, констатирующего смерть на вскрытии. — Когда Вандер предложил этот... жест доверия, я возражала. Я считала это безрассудством. Но он настаивал. Он говорил, что ты заслужила. Что ты стала более ответственной. Что тебе можно доверять. — Она сделала небольшую паузу, давая словам, как кислоте, разъесть последние остатки надежды. — Я, вопреки своему лучшему суждению, согласилась. Я решила дать тебе шанс. Она посмотрела на Вай с таким леденящим душу, безжалостным разочарованием, что у той перехватило дыхание. — И что же ты сделала с этим шансом, Вайолет? Ты превратила свой день рождения, символ взросления, в дешевую, пошлую попойку. — Она произнесла последнее слово с легким, брезгливым удивлением, будто это было нечто настолько примитивное, что не укладывалось в ее картине мира. — Ты привела в мой дом десятки людей, которые вели себя как стадо диких животных. Ты позволила им осквернить место, где ты живешь, где живем мы все. Она снова повернулась к окну, и ее голос стал еще тише, почти задумчивым, что было пугающе. — А знаешь, что самое страшное в этой истории? Что было, если бы бдительные соседи не вызвали полицию? Вай невольно подняла на нее глаза, попав в ловушку этого леденящего спокойствия. — Твои друзья, в пьяном угаре, могли бы выстрелить в кого-то из гостей? Или в тебя? Или в мою дочь? — Она кивнула в сторону Кейтлин, которая застыла, словно изваяние. — Какой-нибудь пьяный идиот мог бы свалиться с балкона, пытаясь сделать селфи. Кто-то мог умереть от перепоя в моей гостиной. Ты думала об этом? Хотя бы на секунду? Вай молчала. Горло ее сжалось так, что нельзя было издать ни звука. Она не думала. Ни о чем. — Нет, конечно, не думала, — сама ответила за нее Кассандра, и в ее голосе прозвучала окончательная, бесповоротная капитуляция. — Ты не просто устроила беспорядок, Вайолет. Ты продемонстрировала полную, абсолютную неспособность нести ответственность за что бы то ни было. Кассандра наклонилась чуть ближе, и её шёпот был подобен прикосновению ядовитой змеи к коже. — Знаешь, в чём самая горькая ирония? Я думала, может быть, строгость, дисциплина, пример Кейтлин... что-то из этого сможет тебя цивилизовать. Но я ошиблась. Ты не дикарка, Вайолет. Дикаря можно приручить, его можно научить правилам стаи. Ты — вандал. Ты не способна на созидание. Твое единственное предназначение — разрушать. Она выпрямилась, её лицо снова стало непроницаемой маской. Затем Кассандра повернулась к Кейтлин. Ее взгляд смягчился, но не стал теплее. Он стал... разочарованным. — А ты, — произнесла она, и Кейтлин невольно выпрямилась под этим взглядом, — я ожидала благоразумия. Объясни мне, как твоя целевая винтовка, которая по правилам должна храниться в запертом на ключ сейфе, оказалась в руках какого-то... пьяного недоросля? Кейтлин не сказала ни слова, ее подбородок задрожал, но она тут же закусила губу, чтобы это скрыть. — Я... я не успела убрать ее, меня отвлекли... — Ты не успела убрать? — Кассандра мягко перебила ее, и от этой смертоносной мягкости стало еще страшнее. — Отвлекли? А где был твой разум, дочь моя, когда ты расхаживала с оружием в доме, полном незнакомых, нетрезвых людей? — Касс, дорогая, — Вандер осторожно положил руку ей на плечо, его голос был усталым и примиряющим. — Они обе напуганы. Давай обсудим это утром, когда все успокоимся. Девочки пережили тяжелый... — УСПОКОИМСЯ? — Кассандра резко обернулась к нему, и ее ледяное спокойствие треснуло, как тонкий лед. Из-под него хлынула лава накопленной ярости и страха. — Ты хочешь, чтобы я успокоилась, Вандер? Пока в моем доме, в доме сенатора штата Нью-Йорк, разгуливают вооруженные несовершеннолетние алкоголики? Пока моя дочь, моя наследница, демонстрирует такой уровень безответственности, что это граничит с уголовной халатностью? Она отшатнулась от его прикосновения, как от ожога. — Ты видел отчет? Ты видел, что там написано? Наша фамилия теперь в полицейском протоколе! И ты говоришь мне об «успокоении»? — Я понимаю, но... — НЕТ, ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ! — ее голос взорвался, сорвавшись на крик, от которого Вай и Кейтлин невольно вздрогнули, будто от удара током. Она больше не была холодной статуей. Она была ураганом из гнева и страха. — Ты живешь в своем бруклинском мире, где разбитые носы и потасовки — это часть «мужского воспитания»! Но мы не в Бруклине! Мы — на Манхэттене! Здесь другие правила! Здесь одна такая ошибка может похоронить карьеру! Репутацию! ВСЕ! Она снова накинулась на Кейтлин, ее слова сыпались, как удары бича, каждое — точное и безжалостное. — Ты понимаешь, что это ставит под угрозу не только твое место в элитной академии? Ты понимаешь, что если тебя оттуда выгонят с таким пятном в деле, о твоей карьере в большом спорте можно забыть? Навсегда! Никаких стипендий в Лиге Плюща, никакой сборной, ничего! — Мама, я... Кассандра в ярости взмахнула рукой, останавливая ее. — Я не хочу слышать твои оправдания! Есть правила. Есть процедуры. Их создали не для того, чтобы усложнять тебе жизнь, а для того, чтобы защитить тебя! И ты, своим легкомыслием, плюнула на все это! Ты подвела меня. Ты предала саму себя и все, к чему стремилась! Она тяжело дышала, ее грудь вздымалась. В машине повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь ее прерывистым дыханием. Гнев иссяк, обнажив за ним нечто иное — горькое, леденящее разочарование. — Я не знаю, что с тобой делать, Кейтлин, — прошептала она, и в ее голосе впервые зазвушала не ярость, а усталая, почти отчаянная растерянность. — Я действительно не знаю. Если ты не понимаешь таких простых вещей... то, возможно, все мои усилия были напрасны. Лимузин подъехал к их дому. Кассандра вышла первой, не оглядываясь. — Вандер, — бросила она через плечо, — я жду тебя в кабинете. Нам нужно обсудить наши дальнейшие шаги. Дверь закрылась с тихим, но оглушительным щелчком. Вандер, Вай и Кейтлин остались сидеть в звенящей, давящей тишине. Мужчина замер, его широкие плечи были так напряжены, что казалось, вот-вот порвется дорогая ткань пиджака. Он медленно, будто с невыносимой тяжестью, повернул голову. И впервые за весь вечер его взгляд, полный неподдельной, животной муки, встретился с взглядом Вай. Он выглядел старым. Постаревшим за одну ночь на десять лет. — Зачем, Вай? — его голос сорвался, хриплый и разбитый. — Зачем ты это сделала? Я тебе доверял. Я... я попытался понять. Я пытался достучаться. — Пап... — ее собственный голос прозвучал сипло и слабо, как у побитой собаки. — Я всегда защищал тебя, — начал он снова, и голос дрогнул так, что Вай вздрогнула. В этой дрожи было всё: годы, страхи, надежды. — Перед учителями. Перед Кассандрой. Перед всей этой… системой. Он отвернулся, смотря куда-то мимо неё — туда, где стояли их призраки. — Я говорил им: «Она просто ищет себя. Дайте ей время». Я верил, что ты… — короткий резкий вдох, — что ты просто не можешь иначе. Ещё вдох. Медленнее. Тяжелее. — Но сегодня… Пауза. — Сегодня я понял, что больше не могу бороться с тобой. И за тебя. Одновременно. Тишина опустилась глухой плитой, давящей, каменной. — Когда позвонили из полиции… — он прикрыл глаза, и веки дрогнули. — Бог… я подумал, что это тот звонок. Он сглотнул, словно в горле застряло что-то острое. — Тот самый, который я уже переживал однажды. Имя матери не прозвучало, но оно висело между ними, острым призраком. — Она тоже… — он провёл рукой по лицу, будто хотел стереть память, но та только яснее проступила в движении. — Тоже думала, что справится. Что остановится. Что это просто… фаза. Он поднял взгляд на Вай — взгляд, от которого хотелось отвернуться. Там было страх. И вина. И ещё что-то почти непереносимое — мольба. — Я не увидел, когда она дошла до точки невозврата. Не почувствовал. Тихий выдох. — И я потерял её. Он наклонился вперёд. Локти на коленях. Ладони вплетены в волосы — будто удерживали голову, которая вот-вот развалится швами. — Я делал всё, чтобы не быть таким же слепым идиотом, как тогда, — прошептал он, и ударил кулаком по колену, бесшумно, но так, что Вай вздрогнула. — Но если я продолжу позволять тебе тонуть… делать вид, что ты плаваешь… Он поднял глаза. — …я снова потеряю человека, которого люблю больше всего на этой земле. Вай словно что-то раскрыло изнутри — тихо, беззвучно, но неотвратимо. Горло сжалось. Дыхание сорвалось. И слёзы, такие жгучие, сами потекли по щекам. — Пап… — она дернулась вперёд, почти неосознанно. — Пап, прости. Вандер сжал губы. Лицо исказилось на секунду — вспышка, едва заметная, как судорога. Он отвернулся, чтобы она не видела, как дрогнули его глаза. Когда он заговорил, голос был почти шепотом: — Собери вещи, — сказал он тихо. — Только необходимое. Вандер сжал губы, будто боялся сорваться. — Через неделю ты уезжаешь. Она подняла на него глаза — мокрые, красные. — Куда? — едва слышно. — «Академия Хейвенспринг». Закрытый интернат. Огайо. Он произнёс это как приговор. Вай почувствовала, как её лицо обескровело. — Ты… не можешь. Пап… пожалуйста. Вандер отвернулся полностью, будто любое лишнее движение могло выдать, как сильно он разрывается внутри. — Я не отправляю тебя туда, чтобы сломать, — сказал он, и тон стал почти извиняющимся. Но не перед ней — перед кем-то, кто стоял между ними. — Я отправляю, потому что… в противном случае… Он посмотрел на неё. Прямо. Без защиты. Голыми, честными, израненными глазами. — …я боюсь, что однажды мне придётся выбирать между полицией, больницей или моргом. Вай всхлипнула — коротко, болезненно, как от удара. — А я… — он сглотнул, подбородок дрогнул, — я не выдержу потерять тебя. Пауза. — Как её тогда. Он не ждёт ответа. Не выдерживает. Рука потянулась к дверце. Металл щёлкнул глухо в звенящей тишине. Вандер выбрался из лимузина — резко, будто спасаясь бегством. Дверь закрылась за ним мягко… но звук отозвался внутри, как глухой удар. В салоне стало так тихо, казалось весь воздух вымер. Вай сидела, одной рукой вцепившись в край сиденья, другой — в собственную порванную рубашку, пытаясь удержать себя, чтобы не развалиться на куски. Слёзы текли, но уже беззвучно. Просто стекали по щекам, капали на джинсы, оставляя тёмные пятна. Кейтлин сидела рядом — неподвижная, выпрямленная, как человек, которого учили не вмешиваться в чужой личный ад. Но ей самой дышать было трудно: грудь ходила мелко, пальцы на коленях дрожали. Пять секунд тишины. Десять. Пятнадцать. Вай всхлипнула, хрипло, словно воздух застревал в груди. — Я не хотела… я не хотела, чтобы всё так вышло… Кейтлин дернулась — маленькое движение, почти неуловимое. И всё же — движение. — Вай… — тихо. Неуверенно. В ответ — только ещё один короткий всхлип. Кейтлин отвела взгляд в окно, будто боялась потревожить её, боялась сказать что-то неправильно… и одновременно боялась молчать. Ещё пауза — длинная, выверенная, мучительная. Потом она осторожно, почти робко, коснулась локтя Вайолет. Не держа, не удерживая — просто касаясь. Пальцы дрожали. — Я… — голос едва не сломался, ей пришлось сглотнуть, чтобы завершить фразу. — Мне очень жаль. И именно в этот момент внутри Вай что-то взорвалось. Не громко. Не ярко. А как рванувшая на глубине мина — тихо, но так, что вздрогнул весь корпус. Вудс резко отдёрнула руку. — Нет, не жаль! — выкрикнула Вай, и голос сорвался, как оборванная струна. — Не жаль тебе! Кейтлин замерла. Не моргнула. Выражение лица — будто её ударили открытой ладонью. Вайолет резко развернулась к ней. Глаза красные, блестящие, глубоко рассечённые яростью и болью, которые невозможно разделить. — Не обманывай себя, Кирамман! — слова вырывались рывками, каждый — на вдохе, как рана. — Ты ненавидела меня с первого дня. Как и все они. Лицо Кейтлин потеряло краски. Она распрямилась, плечи напряглись — знакомая оборона. — Вай, это не... — Не надо, — перебила Вудс, хрипло, почти шёпотом, но с силой удара. — Не надо делать вид. Ты всегда хотела избавиться от меня. Просто… никогда не говорила этого вслух. Кейтлин сжала губы так сильно, будто пыталась удержать фразу, которая могла разрушить всё. Вай усмехнулась — горько, искривлённо, как будто эта усмешка резала внутренности. — Ну что, сестрёнка… — слова прозвучали ядом и мольбой одновременно. — Поздравляю. Твои молитвы наконец услышаны. Она ткнула пальцем в себя, в грудь, туда, где болело особенно остро. — Я больше не буду раздражать тебя своим существованием. А потом — почти неслышно, но от этого в десять раз страшнее: — Можешь выдохнуть и жить спокойно со своей идеальной семьёй. Последнее слово прозвучало, как лезвие, которым Вай сама себя полоснула. Только глубже. Внутри что-то щёлкнуло, как защёлка, которая больше не держит и девушка резко толкнула дверь и вывалилась на тротуар, оставив Кейтлин одну в гробовой тишине салона, с эхом брошенных слов.