Правила ненависти

Академия «Хейвенспринг» была не школой. Это была идеально отлаженная машина по переплавке проблемных подростков в блестящих, послушных роботов. Кампус, утопающий в ухоженной зелени и обрамленный безупречными клумбами, напоминал скорее дорогой санаторий для нервнобольных. Но за этим безупречным фасадом, пахнущим свежескошенной травой и деньгами, скрывалась тюрьма строгого режима, оснащенная бассейном с олимпийскими размерами и конюшней с породистыми скакунами. Здесь всё было по расписанию, высеченному в камне. Подъём в шесть утра под негромкие, умиротворяющие звуки арфы из динамиков. Завтрак в столовой, больше похожей на ресторан со звездой Мишлен, где нельзя было разговаривать. Уроки, где вопросы задавали только учителя, а любое инакомыслие гасилось вежливым, но твердым: «Это выходит за рамки учебной программы». Спорт — плавание, верховая езда, теннис и тренажерный зал. Никакого бокса. Никаких барабанов. Никакого намека на прежнюю жизнь. Первые недели Вай пыталась сопротивляться с яростью загнанного волка. Она огрызалась на инструкторов в безупречной форме, отказывалась выполнять бессмысленные, на ее взгляд, задания вроде составления гербария или анализа сонетов Шекспира, ввязалась в пару драк с местными учениками, которые посмели косо на нее посмотреть. Ответ системы был мгновенным, безжалостным и лишенным всяких эмоций. Карцер — белая, звуконепроницаемая комната, лишенная углов, где от звенящей тишины и собственного отражения в зеркале на потолке можно было сойти с ума за несколько часов. И самое страшное наказание — «трудотерапия». Бесконечные, унизительные часы уборки территории пинцетом, мытья полов вручную тряпкой из микрофибры, полировки столового серебра под пристальным, безэмоциональным взглядом надзирателя. Ее единственным окном в прошлую, другую жизнь был телефон. Ей разрешали им пользоваться ровно шестьдесят минут в день, в строго отведенное время, и все сообщения и звонки проходили через систему мониторинга академии. Каждое слово фильтровалось, каждый смайлик анализировался. Вандер звонил. Сначала каждый день, потом через день, потом раз в неделю. Его голос в трубке звучал виновато и натянуто, словно он разговаривал с призраком. — Милая, как ты? Как дела? — слышала она его усталый бас. — Нормально, — отрезала она, глядя в стену. — Погода там хорошая? В Нью-Йорке дождь... — Да. — Есть что нужно? Книги? Одежду? Прислать что-нибудь? — Нет. — Вай, я... я знаю, что тебе тяжело. Но это необходимо... — Мне нужно идти. У нас отбой, — она вешала трубку, не дослушав, оставляя его на другом конце провода с его чувством вины и недосказанностью. Его попытки достучаться, пробить ледяной панцирь, который она выстроила вокруг своего сердца, разбивались в дребезги. Она не хотела его прощать. Не хотела облегчать его муки. Его страдание было единственным доказательством, что где-то там, за высокими стенами «Хейвенспринга», ее еще помнят. Чат «Сопротивление Zaun» в ее телефоне продолжал жить своей жизнью, как артерия, соединяющая ее с миром, которого больше не существовало. Сообщения приходили почти каждый день, яркие, неотесанные, полные жизни. Майло: Вай, ты как? Клэггор говорит, тебя в секту забрали. Там не заставляют кому-нибудь поклоняться? Клэггор: Она не в секте, идиот. Она в концлагере для мажоров. Держись там, солдат. Мы тут без тебя скучаем. Майло на барабанах – это просто издевательство над музыкой. Майло: Ты не связывалась с Патрисией? Она теперь с той девчонкой из «Ярых псов» тусуется. Говорит, ты не отвечаешь ей на сообщения. Вроде, все серьезно у них. Клэггор: Да брось ты. Она просто пытается Вай вывести на эмоции. Не ведись. Майло: Вай, ты вообще там жива? Отзовись хоть словом! Может, передачку собрать? Взрывчатки, что ли? Или хотя бы нормальной еды? Вайолет видела их попытки, слышала их голоса, но каждая строчка вызывала в горле комок белой, молчаливой ярости. Если бы не та дурацкая вечеринка по случаю дня рождения... Эта цепочка событий, звено за звеном, не привела бы ее сюда, в этот позолоченный ад. Она прокручивала сообщения пальцем, и что-то острое и горькое, похожее на тоску, сжималось у нее под ребрами. Но за два месяца она так и не нашла в себе сил, чтобы ответить. Отдельной главой стояли сообщения от самой Патрисии. Они приходили реже, раз в несколько дней, и с каждым разом их тон менялся. Патрисия (3 недели назад): Эй. Ты жива там? Почему не отвечаешь? Патрисия (2 недели назад): Вай, это кошмар. Мне вчера пришла повестка в суд, проходить свидетелем по делу о стрельбе в доме сенатора. Патрисия (1 неделя назад): Ясно. Игнор. Классно. Знаешь, Стелла (та самая солистка из «Ярых псов») говорит, что ты просто испугалась последствий. И теперь прячешься в этой своей богадельне. Патрисия (2 дня назад): Стелла взяла меня в их новый тур. Уезжаем на месяц. Видимо, тебе плевать. Была не была. Последнее сообщение Вай перечитала пять раз. Сначала ее пронзила волна жгучей, иррациональной ревности. Стелла. Высокая, худая, с ирокезом и талантом, перед которым Патрисия всегда преклонялась. А потом пришло странное, леденящее облегчение. Все это внезапно показалось таким далеким и незначительным на фоне оглушительной тишины «Хейвенспринга». Та ночь, их страсть, вспыхнувшая как пожар в комнате Кейтлин, теперь казалась не началом чего-то, а ярким, громким финалом. Вай не чувствовала боли от расставания. Она чувствовала пустоту. И в этой пустоте было проще дышать. Однажды, во время своего часа «свободы» — так здесь называли прогулку по строго ограниченному, асфальтированному маршруту вокруг искусственного озера, — она бродила, засунув руки в карманы униформы. В голове назойливо крутился очередной пассивно-агрессивный текст от Патрисии: «Надеюсь, тебе там нравятся скучные и правильные девочки. Они явно больше в твоем вкусе». Вай с силой тряхнула головой, пытаясь скинуть навязчивую мысль. Осенний ноябрьский воздух был прохладен и пах прелыми листьями. Она смотрела на воду, такую же спокойную, стерильную и мертвенную, как ее нынешняя жизнь. И тут она увидела ее. На одной из скамеек, спиной к Вай, сидела девушка. У нее были длинные, цвета электрик волосы, заплетенные в две растрепанные косы, и она что-то яростно и сосредоточенно выводила на деревянной спинке лавочки перманентным маркером. Ее рука выводила гневные, рваные линии, складывающиеся в образ тощего скелета в деловом костюме и с галстуком, подпирающего ногой-костылем груду одинаковых, ухмыляющихся черепов. Стиль был до боли знакомым, родным. Граффити. Уличное, пачкающее стены искусство. Здесь, в этом тактильно-мягком аду. Вай замерла, как охотничья собака, учуявшая дичь. Это было первое за два месяца, что не вписывалось в унылый, вылизанный ландшафт «Хейвенспринга». Первая трещина в идеальном фасаде. Девушка, почувствовав на себе пристальный взгляд, резко обернулась. Ее глаза, темные и не по-детски умные, мгновенно оценили Вай с ног до головы, заметили такую же, как у нее, униформу, и в них мелькнуло знакомое Вудс до боли презрение ко всему этому выхолощенному миру. — Чего уставилась, принцесса? — ее голос был низким, с легкой, приятной хрипотцой. — Идешь жаловаться директрисе, что я оскверняю собственность академии своим «упадническим искусством»? Или позовешь садовника, чтобы он оттер мои каракули? Вай медленно покачала головой, не отводя взгляда. Она не произнесла ни слова, просто подошла ближе, ее тень упала на рисунок. Она изучала его несколько секунд, с профессиональным интересом бывалого вандала. — Неплохо, — наконец сказала она, и ее собственный голос прозвучал непривычно громко после недель молчания. — Только тут, — она указала пальцем на тень от скелета, — не хватает контраста. Слишком смазано. И линия должна быть увереннее. Ты будто боишься, что тебя поймают. Девушка удивленно подняла бровь, на ее лице промелькнула тень обиды, быстро сменившаяся любопытством. Ее взгляд скользнул по лицу Вай, пытаясь разгадать эту загадку — идеальную, на первый взгляд, ученицу «Хейвенспринга» с глазами старого, уставшего от жизни солдата. — А ты что, в теме, золотце? — скептически спросила она, намеренно растягивая слова. Вай впервые за долгие недели почувствовала, как уголки ее губ сами собой поползли вверх. Это была не улыбка. Это был оскал. Тот самый, бруклинский, дерзкий и опасный. — Ты даже не представляешь, — тихо, но отчетливо произнесла Вай, и в этих трех словах поместилась целая жизнь. В этот момент с другой стороны озера послышался резкий, безжизненный сигнал из колонок. Их «свободное» время подошло к концу. Девушка фыркнула и быстрыми, ловкими движениями начала совать свои маркеры в рюкзак. — Эй, как тебя? — бросила она через плечо, уже вставая. — Вай. — Я Джинкс. — Она криво усмехнулась, и в этой улыбке было что-то хаотичное и непредсказуемое. — Увидимся, Вай. Если, конечно, тебя не сожрут заживо здешние паиньки. Она развернулась и ушла быстрым шагом, оставив Вудс одну на дорожке.

***

Обеденный зал «Хейвенспринга» был просторным, светлым до тошноты. Белые столы, хромированные стулья, тихий гул приглушенных голосов — здесь даже еда, разложенная на шведской линии, казалась слишком идеальной. Вай брела в этом потоке одетых в униформу учеников, лениво переставляя ноги. Она механически взяла поднос, набрала стандартный набор — кусок безвкусной запеченной курицы, спагетти, салат из капусты — и направилась к своему постоянному, дальнему столику у окна. Ее островок одиночества. — Эй, Вай! Голос был хрипловатым и нарочито громким, он резанул по слуху, нарушая умиротворяющий гул столовой. Вудс замедлила шаг и повернула голову. За одним из столов, развалясь на стуле так, будто он был ее личным троном, сидела Джинкс. В униформе академии она выглядела как дикая кошка в клетке зоопарка — ее поза, взгляд, сама аура кричали о неправильности. Сегодня ее синие косы были перехвачены небрежными пучками, а в мочке уха поблескивала самодельная серьга в виде шестеренки. Но не она одна привлекла внимание Вай. Рядом с Джинкс, сгорбившись над тарелкой с супом, сидел парень. Худой, почти тростиночный, с бледным, болезненным лицом и большими, умными глазами, скрытыми за очками в тонкой металлической оправе. Он выглядел так, будто пытался провалиться сквозь землю, а его длинные, нервные пальцы теребили край салфетки, сворачивая ее в тугой рулончик. Джинкс широко ухмыльнулась, увидев, что привлекла внимание Вай. — Идешь мимо, как привидение, — прокричала она, не снижая тона. — Подходи, познакомлю с мозгом нашей маленькой тюрьмы. Это Виктор. Парень по имени Виктор вздрогнул, услышав свое имя, и неуверенно кивнул, не поднимая глаз от тарелки. Казалось, одно только внимание Джинкс и Вай доставляло ему физический дискомфорт. Вай замерла с подносом в руках, оценивая ситуацию. Ее первым порывом было проигнорировать, пройти мимо. Одиночество стало ее защитной бронёй. Но в глазах Джинкс читался вызов. А вид этого Виктора, такого же чужого в этом месте, как и она сама, вызывал странное, почти братское чувство. Секунда колебания. Затем Вайолет, не говоря ни слова, развернулась и направилась к их столу. Ее поднос с грохотом встал на столешницу рядом с тарелкой Виктора, заставив того вздрогнуть. — Вай, — коротко представилась она, опускаясь на стул. — Мы в курсе, — Джинкс подмигнула. — Я тут все уши прожужжала Вику о новой диковинке с хорошим вкусом в граффити. Виктор рискнул украдкой взглянуть на Вайолет, его взгляд был быстрым и аналитическим, будто он за секунду сканировал и классифицировал ее. — Привет, — прошептал он, голос был тихим, но четким. — Виктор — наш локальный гений, — продолжила Джинкс, размахивая вилкой как дирижерской палочкой. — Он знает все. Про систему вентиляции, про расписание дежурных, про то, как отключить прослушку в спальнях на десять минут. Он — наш билет к маленьким радостям. — Это... преувеличение, — пробормотал Виктор, снова углубившись в свой суп. Джинкс проигнорировала его и, наклонившись к Вай с хищным интересом, спросила: — Так за какие же такие эпичные заслуги тебя в наш райский сад сослали? Должно быть, что-то грандиозное. Вай пожала плечами, отодвигая тарелку. — Устроила вечеринку. Вышло немного шумно. — «Немного шумно»? — Джинкс фыркнула. — В эту консервную банку просто так не отправляют. Тебя явно за что-то посерьезнее. Тут в разговор тихо, но уверенно вступил Вик, все так же глядя в свою тарелку, как в хрустальный шар: — Э-э-э... если я не ошибаюсь, инцидент, о котором идёт речь, произошёл в пентхаусе на Манхэттене. Массовая драка с участием несовершеннолетних в состоянии алкогольного опьянения. Прибытие полиции. А также... — он сделал микро-паузу, — ...инцидент с несанкционированным применением огнестрельного оружия. — Откуда ты... — Вайолет не успела договорить, ощутив во рту привкус меди. Казалось, Виктор только что оголил провод под напряжением, до которого она сама боялась дотрагиваться даже в мыслях. — Мне стало интересно, почему тебя зачислили после начала семестра, минуя стандартный психологический отбор, — пояснил он, подув на ложку с супом. — Базы данных полиции Нью-Йорка, к сожалению, имеют уязвимости в системе межведомственного обмена. Доступ к ним... э-э... технически возможен. Джинкс замерла с поднесенной ко рту ложкой, ее глаза расширились от восторга. — Стрельба? На Манхэттене? Подожди, Вай, как ты говоришь, твоя фамилия? Вай почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она не хотела этого обсуждать. — Вудс, — буркнула она. — Вудс-Кирамман, — уточнил Виктор своим тихим, без оценочным тоном, словно просто констатируя факт. На лице Джинкс расцвела медленная, осознанная улыбка. Она отложила ложку. — Не может быть... Так ты та самая... дочка сенатора штата Нью-Йорк? — Падчерица, — резко поправила ее Вай, и в ее голосе впервые зазвучали стальные нотки. — Чёрт, — прошептала Джинкс, и в её шёпоте слышалось не осуждение, а восторженное уважение, смешанное с диким любопытством. — Это же было громко! Все новостные агрегаторы пару дней фырчали, прежде чем всё замяли! Утечки были в паре низкопробных пабликах! Так это... — её взгляд стал ещё острее, хищнее, — это ты, значит, палила по гостям? — Нет, — Вай резко тряхнула головой, и её короткие, красные пряди взметнулись. Голос её был резким, как щелчок затвора. — Стрелял придурок. Один из гостей. Пьяный идиот, который решил, что это игрушка. Она сказала это с такой немотивированной яростью, что даже Джинкс на секунду притихла. Это была не просто констатация факта. В этих словах звучала глухая, тлеющая злость — но не на того парня, а на всю ту ночь, на себя, на нелепый ужас происходящего. Тут тихо, но с неумолимой точностью хирурга, вмешался Виктор. Он не смотрел ни на кого, его взгляд был прикован к салфетке, которую он теперь методично разрывал на идеально ровные полоски. — Согласно сводке инцидента и... э-э... служебной записке для внутреннего расследования, к которой был приложен список изъятого, — начал он своим безжизненным тоном, — на момент задержания спортивная винтовка Ruger 10/22, из которой был произведен выстрел... находилась в руках Кейтлин Кирамман. Он сделал микро-паузу, подбирая слова. — Именно она, а не неизвестный гость, была идентифицирована как лицо, незаконно удерживающее оружие в момент прибытия спецназа. На неё и были первоначально наведены стволы группы захвата. Это... ключевой момент протокола. Воздух за столом сгустился, стал вязким и тяжелым. Гул столовой отступил, будто кто-то выключил звук. Вай почувствовала, как её собственное дыхание перехватило, словно ударили под дых. Она видела это. Четко, как в кошмаре, который повторяется каждую ночь: Кейтлин, бледную как полотно, стоящую у стены, её пальцы, побелевшие от того, как сильно она сжимала приклад, и десяток лазерных точек, ползающих по её груди, лицу — маленьким, красным паучкам смерти. И свой собственный хриплый крик: «Брось её, черт возьми!» Джинкс наблюдала за Вай, не сводя с неё глаз. Её восторг сменился пристальным, аналитическим интересом. Она видела, как сжались челюсти Вудс, как дрогнула её нижняя губа — тот самый шрам, который она раньше не замечала. — Так, погоди, — медленно, растягивая слова, сказала Джинкс, отодвигая свою тарелку. — Твоя сестра-снайперша оказалась с винтовкой в руках, когда вломился спецназ. А пьяный гость... что, просто передал ей ствол со словами «подержи, красавица, а то я, видишь ли, устал»? — Стечение обстоятельств, — выдохнула Вудс, и это прозвучало не как оправдание, а как приговор. Приговор себе, им всем, той жизни. — Винтовку вырвали у неё из чехла. Она пыталась её забрать. Хаос. Драка. Всё летело к чертям... а потом уже были сирены и стволы в дверях. Она сделала паузу, её голос стал тише, почти шёпотом, но от этого каждое слово било точнее прицельного выстрела. — Они навели на неё оружие, потому что она... не бросила его сразу. Она стояла как вкопанная. В стеклянном, абсолютном шоке. Виктор кивнул, словно её эмоциональная вспышка была просто ещё одним логичным data-пойнтом, дополняющим картину. — Реакция на острый стрессовый раздражитель. Кратковременная диссоциация или кататонический ступор. В протоколе это описано как «неадекватная и потенциально опасная реакция на законное требование сотрудника правопорядка». — Он наконец поднял глаза, его взгляд через стёкла очков был прозрачным и нечитаемым. — Из чего можно сделать вывод, что твоя сводная сестра принесла огнестрельное оружие на вечеринку. Наступила тишина. Не просто пауза в разговоре, а тяжёлое, давящее молчание, в котором висели невысказанные обвинения, стыд и призрак той ночи. И тогда Джинкс тихо, почти нежно, прошептала: — Вау. — В её голосе не было насмешки. Было почтение перед масштабом катастрофы. — И после всего этого... тебя отправили сюда. А не её. — Да, спортивная винтовка действительно была ее, — выдохнула Вай, её голос был натянут, как струна. — Но она не собиралась устраивать перестрелку. Она просто вернулась с отборочных в неудачный момент. — Меня, э-э... Почему она не убрала оружие в сейф сразу по возвращении? — продолжил Виктор, его пальцы окончательно превратили салфетку в аккуратную кучку белых полосок. — Правила безопасного хранения огнестрельного оружия в жилых помещениях, особенно в многоквартирных домах высшего класса, достаточно... однозначны. Вай замерла. Её взгляд, только что острый и гневный, помутнел, устремившись внутрь, в тот самый коридор, который теперь казался сценой из чужого кошмарного спектакля. «Почему?» В голове вспыхнули обрывочные кадры. Не грохот драки и вой сирен — то, что было после. А то, что было до. Тишина коридора после их утренней перепалки. Гул нарастающей вечеринки, доносящийся из гостиной. Патрисия. Её горячие губы на своей шее. Шёпот: «Ты не хочешь получить свой подарок?» Запах её духов, смешанный с алкоголем. Своё собственное ослепление, эту пьяную, всепоглощающую наглость, с которой она толкнула ту самую дверь... И Кейтлин. Вернувшаяся неожиданно рано. Застывшая в дверном проеме. Её лицо — маска совершенного, леденящего шока, сменившегося таким глубоким, личным оскорблением, что Вай тогда, в пылу, даже не смогла его полностью осознать. Только теперь, в этой стерильной тишине «Хейвенспринга», этот взгляд обжигал из памяти, как раскалённое железо. Кейтлин не убрала винтовку, потому что... Потому что её отвлекли. Потому что она, вернувшись с отборочных, попала не в свою безупречную, упорядоченную вселенную, а в самый эпицентр вторжения. В самое сокровенное нарушение. Её ритуал — аккуратное разоружение, чистка, уборка в сейф — был сломан. Разрушен тем самым хаосом, который олицетворяла Вай. Она застыла в дверях, её система дала сбой. А потом — крики, грохот, драка... и уже было не до сейфа. Было только инстинктивное хватание за то, что вырывали из её чехла, за последний островок контроля в рушащемся мире. — Она... — голос Вайолет прозвучал не её голосом — хриплым, надтреснутым, как у побитого животного. Она сглотнула, но комок в горле не исчез, а превратился в тяжёлый, тёплый камень вины, который она так яростно отрицала все эти месяцы. — Она... не успела... Вудс не смогла договорить. Слова «из-за меня» застряли где-то в пищеводе, жгучие и острые. Признать это — значило перечеркнуть всё своё право на злость. Джинкс увидела это. Увидела, как трескается лёд в глазах Вай, как в них проступает не ярость, а паника тонущего человека, который вдруг осознал, что сам пробил дно своей лодки. — Ла-а-адно, мисс Вудс-Кирамман-несчастная-жертва-обстоятельств-и-собственной-глупости! — громко и нараспев провозгласила Джинкс, хлопнув ладонью по столу так, что стопочка бумажных полосок Виктора взлетела в воздух. — Не корми дракона своими серьёзными мыслями, он сожрёт тебя с потрохами. Она наклонилась через стол, её синие косы упали на столешницу, а глаза сверкали не сочувствием, а азартом предстоящего беспорядка. — Твоя сестрёнка забыла про ствол? Отлично! Прекрасная деталь! Трагично, мелодраматично, до одури скучно! — выпалила она. — Потому что это прошлое. А прошлое, особенно такое, — самая бесполезная вещь на свете. Его нельзя переделать. Его можно только... взорвать. Она откинулась на спинку стула, её улыбка стала широкой, неправильной и невероятно живой. — А вот настоящее, — она ткнула пальцем в пол, в стены, в сам воздух «Хейвенспринга», — это наш полигон. Итог, как говорится, налицо. Ты здесь. А здесь, в нашей шикарной, кондиционированной тюрьме для неудобных богатеньких детишек, гораздо, гораздо интереснее. Джинкс обвела рукой столовую, и в этом жесте было не презрение, а вызов — будто она уже видела все слабые места в этой системе, все датчики, которые можно закоротить, все правила, которые можно превратить в абсурд. — Так что хватит копаться в своей ствольной мелодраме. Выбрось это из головы, как выбросили тебя с Манхэттена. Думай лучше о важном. О том... — её голос понизился до соблазнительного, конспиративного шёпота, в котором звенели обещания чистого, неразбавленного хаоса, — ...как мы с тобой устроим тут такой контролируемый, прекрасный и абсолютно беспощадный бардак, что твоя прошлая вечеринка покажется унылым собранием книжного клуба. Виктор, собрав свои полоски в идеальный квадратик, тихо вздохнул. Это был вздох человека, который только что увидел, как в стерильную чашку Петри упали две крайне агрессивные, мутировавшие бактерии. И он знал — роста культуры не избежать. Вай смотрела на Джинкс. Камень вины в её горле никуда не делся. Но сейчас его затмила новая, странная тяжесть — тяжесть этого безумного, магнитного взгляда, этого предложения, от которого кровь побежала быстрее. Это было предложение союза. Не для исцеления, а для войны на истощение против всего, что их сюда засунуло. Джинкс засмеялась — коротко, резко, как выстрел. Звук был таким неуместным и живым в этой столовой, что несколько «паинек» за соседними столиками вздрогнули и укоризненно на них посмотрели. — Сегодня вечером собираемся в библиотеке, — Джинкс бросила эту фразу так же небрежно, как если бы говорила о погоде. — В дальнем зале, за стеллажами с философией XIX века. Там пыльно, пахнет плесенью, и туда не заглядывают даже призраки особо сознательных учеников. Вай удивлённо подняла бровь. Библиотека была в её сознании символом всего самого мёртвого в «Хейвенспринге» — тишины, порядка, неподвижного знания под стеклом. — Зачем? — спросила она, и в её голосе снова проскользнула тень старой подозрительности, привычки не доверять. — Учить манифесты анархистов по изданиям с золотым обрезом? — Узнаешь, — парировала Джинкс, и её улыбка стала кривой, заговорщицкой. Она встала, отодвинув стул с таким скрежетом, что Виктор поморщился. — Просто будь там. После отбоя в 23.00… И, Вай, не надевай униформу. Надень что-нибудь... свое. И прежде чем Вудс успела что-то ответить, на всю столовую прозвучал пронзительный, тонный звонок. Не обычный школьный звонок, а электронный, бездушный сигнал, который разрезал воздух, словно лезвие гильотины, обрубая любые разговоры, любые намёки на самостоятельность. Рефлекс, вбитый за два месяца, сработал мгновенно. Мышцы Вай напряглись сами собой. По всему залу разом встали десятки стульев, застучали тарелки, собранные в подносы. Но Джинкс лишь закатила глаза с таким преувеличенным, театральным страданием, будто её прервали на самом интересном месте оперы. — О, великий зов! — громко прошептала она, нарочито медленно поднимаясь. — Бежим исполнять наш следующий бессмысленный ритуал. Не опоздай, Вудс. Она ловко юркнула между столами, растворяясь в потоке одинаковых темно-синих блейзеров, её синие косы мелькнули, как запретный флаг, и скрылись за дверью. Вай осталась на секунду, глядя вслед. Виктор, уже вставший и выровнявший свой стул с миллиметровой точностью, кивнул ей на прощание и неторопливо пошёл своим путём — прямым, эффективным, без лишних движений.

***

Вай лежала на спине, вгрызаясь взглядом в светящиеся красные цифры электронных часов. 22:45. Каждая минута тянулась как резина. Внутри нее бушевала гражданская война. «Это идиотизм. Полный, беспросветный идиотизм. Тебя поймают, упекут в карцер». «А что ты теряешь? Еще один день в этом аду? Еще одну ночь, слушая, как твоя соседка во сне повторяет латинские склонения?» «Джинкс совсем из ума выжила». «Она сказала надеть что-то свое...» 23:50. Сердце заколотилось чаще. Ладони вспотели. 23:55. Она приподнялась на локте, прислушиваясь к тишине коридора. Ни звука. 23:58. Вай зажмурилась. Перед глазами проплыли образы: холодные глаза Кассандры, усталое лицо отца, насмешливые ухмылки «паинек» в столовой. 23:59. — Черт с вами всеми, — тихо выдохнула она в темноту. Одним резким движением она сбросила с себя пижаму и натянула спортивки и худи. Ткань, чуть грубоватая, пахнущая домом — не пентхаусом, а тем, бруклинским домом — обняла ее, словно возвращая к жизни. Она приоткрыла дверь. Коридор был пуст и погружен в полумрак, нарушаемый лишь мягким свечением ночников. Камера наблюдения в дальнем конце мерно мигала красной точкой. Вай прижалась к стене, двигаясь бесшумной тенью, используя каждый выступ, каждую нишу. Каждый скрип паркета под кроссовками заставлял ее замирать, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Она чувствовала себя дикаркой в святилище, нарушителем границ в своем же лагере для военнопленных. И вот она. Массивная дубовая дверь библиотеки. Вай на мгновение задержала дыхание, затем толкнула ее. Дверь бесшумно поддалась — Виктор, должно быть, поработал с замком. Внутри царила гробовая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем старинных часов где-то в глубине зала. Воздух был густым и пыльным. Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокие арочные окна, отбрасывал на паркетный пол и стеллажи с книгами длинные, искаженные тени, превращая знакомое пространство в лабиринт из света и тьмы. Было жутко. И тут она услышала это. Приглушенный шепот. Он доносился из самого дальнего угла, от секции с табличкой «Философия XIX века». Именно там, как и говорила Джинкс. Вай кралась между стеллажами, ее ноги не издавали ни звука. Она прижалась к торцу полки и заглянула за угол. В луче лунного света, падающего прямо на них, сидели Джинкс и Виктор. Джинкс, развалившись на стопке фолиантов, что-то живо жестикулируя, шептала Виктору на ухо. Тот кивал, его пальцы быстро перемещались по клавиатуре планшета, экран которого был единственным источником искусственного света. Но был и третий. Он стоял чуть поодаль, прислонившись к стеллажу, скрестив на груди руки. Высокий чернокожий парень. Его волосы были заплетены в белые дреды, собранные в густой пучок на затылке. Даже в полумраке было видно его спокойную, уверенную осанку. Он не суетился, как Виктор, и не излучал хаотичной энергии, как Джинкс. Он был подобен скале — молчаливой, наблюдательной. Джинкс заметила ее первой. Ее глаза, блестящие в темноте, встретились с взглядом Вай. На ее губах расплылась торжествующая ухмылка. — Опаздываешь на три минуты, Вудс. Зато без хвоста. Неплохо для первого раза. Виктор вздрогнул и нервно огляделся, как будто ее появление автоматически должно было включить сирену. Парень с белыми дредами медленно повернул голову. Его взгляд был тяжелым, изучающим. Он не сказал ни слова, просто кивнул Вай в знак приветствия, и в этом кивке было больше оценки, чем в целой речи. — Вай, это Эко, — Джинкс мотнула головой в сторону парня. — Наш... скажем так, специалист по тихому вхождению и выходу. И по прочности дверных петель. Эко снова кивнул, и Вай заметила, как углы его губ дрогнули в едва заметной улыбке. — Ладно, — Джинкс потерла руки, ее лицо озарилось хищным энтузиазмом. — Теперь, когда наша банда в сборе... пора выдвигаться. — Куда? — тут же спросила Вай, ее голос прозвучал резко в звенящей тишине библиотеки. Идти вслепую — не в ее правилах. — Ск-скорее всего, в место, нарушающее как минимум семь пунктов внутреннего распорядка, — пробормотал Виктор, не отрывая взгляда от планшета. Джинкс лишь загадочно ухмыльнулась. — Скоро узнаешь. Гораздо веселее будет сюрприз. В этот момент Экко, молча наблюдавший за ними, отошел от полки и подошел к одному из высоких арочных окон. Он без лишних усилий потянул на себя раму, и створка с тихим скрипом отъехала, впуская внутрь порцию холодного ночного воздуха. Он обернулся к Вай, его темные глаза внимательно изучали ее лицо в лунном свете. — Высоты не боишься? — его голос был низким и спокойным, без тени насмешки. Просто деловой вопрос. Прежде чем Вай ответила, Джинкс ловко перекинула ногу через подоконник и исчезла в ночи. Виктор, прижимая к груди планшет, неловко последовал за ней. Вай подошла к окну. Прямо под ним начиналась узкая чугунная пожарная лестница, уходящая в темноту. Джинкс уже бесшумно спускалась, а Виктор цеплялся за перила. — Спускайся. Только тихо, — сказал Экко. — Перила скрипят. Дальше — вдоль стены, до конюшни. Конюшни. Край кампуса. Это был уже не проступок, а побег. Но отступать было поздно. Вай перевела дух и вылезла в ночь. Холодный металл ступеней скрипел под её весом. Внизу, в тени стены, уже ждали другие. Экко спустился последним, его движения были бесшумны, как у хищника. — Держись в тени. Иди за мной, — его шёпот был неоспорим. Он повёл их крадущимся шагом, минуя полосы лунного света, как лучи прожекторов. Через рощицу, вдоль оранжереи, мимо спящего корпуса — он знал каждый сантиметр. Вай чувствовала на языке горький привкус адреналина. У края открытого поля Экко остановился. — Бежим по одному. До того угла. Ждёшь сигнал. Облако закрыло луну, и он рванул вперёд, слившись с темнотой. Через мгновение с той стороны раздался тихий щелчок. Вай глубоко вдохнула и побежала. Казалось, она оглушительно громка на этой мокрой от росы траве. Но окриков не было. Она влетела в тень у стены конюшни, где её уже ждал Экко. Следом примчалась Джинкс, и последним, пыхтя, — Виктор. Они стояли, прислонившись к прохладным доскам, пытаясь отдышаться. Главное здание академии возвышалось вдалеке чужой крепостью. Экко подошёл к неприметной задней двери. Он не стал её открывать. Вместо этого костяшками пальцев выстучал сложный ритм по дереву: два быстрых стука, пауза, три медленных. Изнутри щёлкнул засов. Дверь со скрипом приоткрылась, и в проёме возникла высокая, широкая в плечах фигура. Парень с каменным, невозмутимым лицом окинул их оценивающим взглядом, задержавшись на Вай, и коротко бросил: — Проходите. Он отступил, пропуская их внутрь. Джинкс, сияя от восторга, первой впорхнула в помещение, раскинув руки. — Ну, наконец-то! Добро пожаловать в нашу берлогу. — Технически, это сеновал, — поправил ее Виктор, нервно протирая очки о край своего худи, пока они входили. — И он не совсем наш, мы его... э-э-э... неофициально арендуем. Вай переступила порог, и ее обдало волной теплого, густого воздуха, насыщенного запахами: животных, сладковатым ароматом сухого сена, терпкой пылью и... чем-то еще, дымным и запретным. Они стояли на огромном, затемненном сеновале. Высоко под потолком висела одна-единственная лампочка, прикрытая каким-то жестяным колпаком, которая отбрасывала причудливые, пляшущие тени. Вокруг, словно золотые холмы, громоздились стоги сена. И на этих стогах, в их уютных нишах, располагались люди. Подростки. Человек шесть, не больше. Они были такими же учениками «Хейвенспринга», но здесь, в этом тайном убежище, с них словно слетела униформа и маски благопристойности. Одна девушка с розовыми волосами лениво перебирала струны акустической гитары, извлекая тихие, меланхоличные аккорды. Пара парней что-то оживленно, но тихо спорила, разглядывая схему на телефоне. Еще один, сидя в одиночестве, смотрел в стену, слушая музыку в наушниках. В руках у некоторых поблескивали бутылочки с темным пивом. А в дальнем углу, в клубах дыма, который и создавал тот самый дымный шлейф, сидели две девушки, передавая друг другу самокрутку с характерным сладковатым запахом марихуаны. Джинкс повернулась к собравшимся, ее голос прозвучал гордо и торжественно. — Эй, народ! У нас новенькая! Знакомьтесь — Вай! Все взгляды устремились на нее. Не враждебные, но пылкие любопытства и оценки. Вай почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она стояла в своем худи, чувствуя себя одновременно своей и чужой в этой странной компании изгоев. Из тени одного из стогов поднялась высокая блондинка с острым каре и холодными, голубыми глазами. Она держала в руке бутылку пива и с легкой усмешкой окинула Вайолет взглядом. — Вай, говоришь? — ее голос был низким и немного насмешливым. — Пиво будешь? Вудс лишь ошарашенно мотнула головой, не в силах вымолвить ни слова. Она ожидала всего чего угодно — тайного собрания, плана мести, даже какого-нибудь подпольного клуба по интересам. Но не этого. Не этой обстановки почти что уличной тусовки, перенесенной в сердце строжайшей академии. Это было так... нормально. И поэтому — так невероятно. Вай медленно протянула руку и взяла прохладную бутылку из рук блондинки. Она обвела взглядом сеновал: тенистые углы, стога сена, разбросанные бутылки, дымок в воздухе. И снова перевела взгляд на блондинку, потом на Джинкс, на невозмутимого Экко и нервного Виктора. — Как? — выдохнула она наконец, и в этом одном слове был целый шквал вопросов. Как вы это организовали? Как вас до сих пор не поймали? Как во всей этой стерильной, проклятой системе существует такое место? Блондинка, представившаяся как Скарлет, усмехнулась и отхлебнула из своей бутылки. — Полное пренебрежение правилами, милая. У каждого свой способ обходить дурацкие запреты. — Это командная работа! — Джинкс сияла. — Виктор находит слабые места в расписании охраны и отключает камеры на наших маршрутах. Экко знает все потайные тропы. А поставки... — она загадочно подмигнула, — ...у нас есть свои каналы. Садовник, который ненавидит директора, оказался большим любителем крафтового эля. — А я слежу, чтобы сюда не заглядывали те, кому не следует. — Сказал парень, открывший им дверь. Джинкс, тем временем, забралась на ближайший стог и свесила ноги, раскачивая ими в такт гитарному перебору. — А я — душа общества! — объявила она, широко ухмыляясь. — Нахожу тех, кому здесь так же скучно и тошно, как и нам. Тех, у кого в глазах есть искра. Не тупая покорность, а вот это... — она ткнула пальцем в направлении Вай, — ...огонь. Ты думала, ты одна такая здесь? Вайолет окинула взглядом собравшихся. Девушка с гитарой, парни со схемой, курящие в углу... Все они были разными, но в их позах, в их взглядах, сквозь маску усталости или отстраненности, читалось одно — они не смирились. Они нашли способ выжить, сохранив частичку себя в этом идеально отлаженном механизме по переплавке личностей. Она медленно пригубила пиво. Горьковатый, знакомый вкус разлился по горлу. — Мы — аномалия в их идеальной системе, — тихо сказал Виктор, все еще глядя в экран. — И существование этого места — доказательство, что их контроль не абсолютен. — А ты, — Джинкс ткнула пальцем в ее грудь, — теперь часть команды. Видела слишком много. Либо ты с нами, либо... — она сделала серьезное лицо, — ...мы тебя привяжем к стулу и накормим витаминизированной овсянкой из столовой. Угрозы хуже Вай не слышала. Она посмотрела на горящие глаза Джинкс, на сосредоточенного Виктора, на невозмутимого Экко. Она вдруг с невероятной остротой осознала, что за все эти месяцы в «Хейвенспринге» это был первый вечер, когда она не чувствовала себя абсолютно одинокой. — Ладно, — выдохнула Вудс, и это «ладно» значило гораздо больше, чем просто согласие. Оно означало доверие. — Я с вами. Джинкс торжествующе взвизгнула, приглушенно, но от этого не менее восторженно. — Отлично! Ну, тогда... добро пожаловать в «Клуб Сена», новичок! — она широко ухмыльнулась. — Теперь ты официально бунтарь с пропиской. Вай наблюдала, как Экко подошел к Джинкс, и ее сердце на мгновение екнуло от странного, непонятного чувства. Но все прояснилось в следующее же мгновение: Экко наклонился и коротко чмокнул Джинкс в губы. — Надо Вай познакомить со всеми, а то она тут со Скарлет одной будешь пиво тянуть, — сказал он, его низкий голос был спокоен, но в глазах читалась легкая нежность. Джинкс, казалось, хотела огрызнуться, но в этот момент к ним подошла Мелони, та самая девушка, что курила в углу. Она уже отложила косяк в сторону, и в ее глазах был практичный интерес. — Джинкс, ты обещала добить мне тату. Джинкс повернулась к Экко, и на ее лице появилась просящее-хитрая ужимка. — Малыш, сможешь сам это сделать? Экко вздохнул, но в его взгляде не было раздражения, лишь привычная покорность судьбе. Он кивнул. Вай, не сдержавшись, спросила, переводи взгляд с одного на другого: — Вы... встречаетесь? Экко хмыкнул, и его каменное лицо на мгновение смягчилось. — Да. И уже довольно давно. Нас зачислили в этот ад одновременно, год назад. — О! Это интересно! — оживилась Вай. — И как вас угораздило? Джинкс, не сомневаюсь, что-то эпическое. — Она сделала самодельную бомбочку с краской в своей школе в Чикаго, — ровным тоном объяснил Экко, пока Джинкс отхадила с Мелони. — Директор не оценил, что ему предстояло перекрашивать половину учебного заведения. Выгнал ее. Родители, чтобы спасти остатки репутации семьи, сослали сюда. Вай с уважением посмотрела на Джинкс, затем перевела взгляд на Экко. — А ты? Парень пожал плечами, но в его глазах мелькнула тень старой злости. — Я начистил рожу капитану баскетбольной команды. Он довел моего младшего брата до того, что тот неделю не выходил из дома. — Надеюсь, перелом носа ему обеспечил? — пошутила Вай. Экко рассмеялся — низко, грудью, и это преобразило его суровое лицо. — Со смещением. Стоило того. Он выпрямился и жестом подозвал Вай следовать за собой. — Ладно, хватит про наши грехи. Он подвел ее к массивному парню, который открывал им дверь. — Это Джона. Наш страж и главный по силе. Если что, он прикроет. Джона молча кивнул Вай, его взгляд был спокойным и надежным. — А это Адам и Том, — Экко мотнул головой в сторону двух парней, которые уже закончили спор о футболе и теперь просто сидели, попивая пиво. — Наши местные стратеги и знатоки всего на свете. Особенно того, что не нужно знать. Потом он указал на девушку с гитарой. — Сюзи. Наша муза. Пишет песни о том, как ненавидит это место. Получается душевно. Сюзи улыбнулась Вай и провела пальцами по струнам, извлекая тихий, грустный аккорд. — А это Джаспер, — Экко кивнул на парня в наушниках. — Он в своем мире. Наконец, он подвел Вай к углу, где Джинкс, достав откуда-то маленькую, жужжащую машинку для тату, уже деловито обрабатывала щиколотку Мелони, выводя сложный узор из паутины. Рядом стояла баночка с черной краской и ватные диски. — А это Мелони, как ты уже поняла, ее цель — забиться с головы до ног. Мелони, оторвавшись от телефона, подняла на Вай томный, слегка затуманенный травкой взгляд. Ее губы растянулись в медленной, заинтересованной улыбке. — Так ты та самая буря из Нью-Йорка, что чуть не спалила особняк сенаторши, — протянула она, ее голос был низким и бархатистым. Она внимательно оглядела Вай с ног до головы, задерживаясь на ее губах и глазах. — Джинкс не врет. С тобой и правда не соскучишься. Вай почувствовала, как по ее шее разливается легкий румянец. Это был не осуждающий взгляд, как у других, а... оценивающий. Заинтересованный. — Ну, знаешь, стараюсь не выпадать из образа, — парировала Вай, стараясь звучать невозмутимо, и сделав глоток пива. — Мне нравится твой образ, — Мелони томно облизнула губу, ее глаза блестели в полумраке. — Настоящий. В отличие от здешних пластмассовых кукол. Ты... на каком факультете? — Общий поток, — коротко ответила Вай, чувствуя себя немного неловко под этим пристальным вниманием. — А... — Мелони лениво потянулась, и рукав ее худи сполз, обнажая начало другой татуировки — стилизованное солнце. — Мы с тобой, выходит, на истории вместе. Профессор Ван Хорн. Тот, что вещает, будто читает заупокойную службу. Вай кивнула, вспомнив седовласого мужчину с лицом, не выражавшим никаких эмоций. — Ты обычно сзади сидишь, у окна, — продолжила Мелони, и в ее глазах появилась искорка интереса. — Смотришь не на него, а куда-то вдаль. Как будто... планируешь побег. Она облокотилась на стог поближе к Вай, и сладковатый, дурманящий запах от нее стал ощутимее. — Может, в следующий раз сядешь рядом со мной? — Мелони томно улыбнулась. — А то слушать его — чистая пытка. А так, глядишь, вдвоем будет веселее. Я, например, умею очень тихо смеяться. Или... шептать на ушко разные интересные вещи. Ее слова повисли в воздухе, густые и многообещающие, как дым от ее самокрутки. Вай почувствовала, как по щекам разливается легкий жар. Это было не похоже на неловкие попытки флирта со стороны Патрисии. В этом было что-то более... опасное и соблазнительное. — Эй, Мело, не пугай нашего новичка в первый же день, — фыркнула Джинкс, не отрываясь от работы. — Она еще не привыкла к нашему гостеприимству. — Я никого не пугаю, — с притворной невинностью протянула Мелони, все еще не отводя глаз от Ваи. — Я просто предлагаю... скрасить учебный процесс. Вай нашлась что ответить, но в этот момент Экко окликнул ее, чтобы показать что-то на другом конце сеновала. Она кивнула Мелони, поймав ее затягивающий взгляд, и отошла, чувствуя, как тот странный, теплый комок возбуждения и тревоги все еще сидит у нее где-то под ребрами.

***

За окном сеновала стоял густой, молочный декабрьский мрак. Крупные, ленивые хлопья снега медленно падали на землю, застилая мир мертвой, беззвучной пеленой. Но внутри, в душном, пропахшем сеном и дымом воздухе, кипела жизнь. — А-а-а-аргх! Джинкс, твою мать! — Вай впилась пальцами в край старого матраса, брошенного на сено. Ее спина горела огнем. — Можно как-то по-нежнее, дуреха? Ты мне кожу с мясом сдираешь, а не татуировку делаешь! Джинкс, сидя у нее на пояснице, не отрывалась от работы. В руках у нее жужжала машинка, оставляя на лопатке Вай сложный узор из переплетающихся шестеренок и механизмов. — С такими темпами мы никогда не закончим, — ее голос был на удивление спокоен, почти отрешен. — А работы еще — выше крыши. Хочешь красоту — терпи. Или хочешь, чтобы у тебя на всю жизнь остался уродливый каля-маля? Вай что-то просипела в ответ, сжимая зубы до хруста. Боль была адской, острой и жгучей. Вдруг она почувствовала чье-то прикосновение к волосам. Это была Мелони. Она склонилась над Вай, ее глаза были мягкими и немного стеклянными. — Эй, держи, — тихо прошептала она и поднесла к губам Вудс аккуратно скрученный косячок. — Снизит болевой порог. Проверено. Вай, не раздумывая, сжала губы вокруг бумажной гильзы и смачно затянулась. Горячий, едкий дым заполнил легкие, и через несколько секунд острая боль в спине начала отступать, превращаясь в глухую, терпимую пульсацию. Она выдохнула облачко дыма и хрипло прошутила: — Надо было... м-м-м... начать с этого. Чувствую себя... как кусок мяса на разделочном доске. Экко, стоявший поодаль и наблюдавший за процессом со скрещенными на груди руками, покачал головой. Его взгляд скользнул по краснеющему эскизу на коже Вудс. — Вай, я все равно не понимаю, — произнес он своим ровным, глубоким голосом. — Почему из всех возможных эскизов — драконы, кинжалы, надписи — ты выбрала именно это? Выглядит... как чертеж. Схема какого-то механизма. Движка, что ли? Вайолет повернула голову, преодолевая волну боли и дурмана. Ее глаза, покрасневшие от напряжения и едкого дыма, встретились с его спокойным, вопрошающим взглядом. На ее губах играла усталая, но острая, как лезвие, улыбка — гримаса стоика, принимающего свою судьбу. — Это и есть он, — ответила она, и ее хриплый голос обрел неожиданную, почти пророческую глубину. — Вечный двигатель. Не в смысле бесконечной энергии... а в смысле вечной борьбы. Мир — это большой, хитроумный и бездушный механизм. И все мы — просто шестеренки в этой хреновой, огромной машине под названием «жизнь». Она замолчала, давая жгучему металлическому жужжанию за спиной заполнить паузу. — Люди ищут красоту в идеальных линиях и симметрии. В гладком ходе отлаженной системы. — Ее взгляд стал острым, почти вызывающим. — А я нахожу ее в другом. В том, как металл скрипит, сопротивляясь чужой воле. В том, как трещина, заваренная грубым швом, держит нагрузку лучше, чем новая, хрупкая деталь. В сложности, в запутанности, в упрямом хаосе, который не втиснешь в прокрустово ложе простых законов. Она перевела взгляд на падающий за окном снег, на идеальный, непорочный мир, который они ненавидели. — Он напоминает мне, кто я. Откуда я. И что во мне есть что-то, что они никогда не смогут отнять. Что-то... нерушимое. Она снова зажмурилась, впиваясь пальцами в матрас, когда игла прошла по особенно чувствительному участку. — Я — брак производства, Экко. Сломанная шестеренка, которую пытались переточить, чтобы она встала на чужое место. Но не вышло. — Ее голос стал тише, но от этого лишь весомее. — Этот двигатель на моей спине никогда не будет работать «как надо». Он напоминает мне, кто я. Откуда я. Что во мне есть что-то, что не поддается полировке. Что-то... что они никогда не смогут отнять, как бы ни старались. Что-то нерушимое. В наступившей тишине было слышно только жужжание машинки и тяжелое дыхание Вудс. Даже Джинкс на секунду замедлила работу, задумавшись над ее словами. — Глубокая мысль, — наконец сказала Мелони, ее голос прозвучал прямо у самого уха Вай, бархатный и насмешливый. — Почти как будто под кайфом сказала. И прежде чем Вайолет успела что-то ответить, Мелони наклонилась и быстро, почти невесомо, чмокнула ее в уголок губ. Прикосновение было мгновенным, как вспышка, пахнущим дымом и чем-то сладковатым. — Эй, из-за тебя она шевелится! — рявкнула Джинкс, не отрываясь от работы. Жужжание машинки на мгновение стало яростнее. — Когда я закончу этот шедевр — можете лобызаться сколько угодно. А пока — лежать смирно, деталька! Боль снова накатила волной, но теперь она была смешана с адреналином от дерзкого поцелуя Мелони. Вай фыркнула, стараясь скрыть смущение. — Ладно, ладно, мастер... — просипела она в матрас. — Только без брака, а то я тебе эту машинку... куда-нибудь засуну. — Ой, угрожает! — подхватила Мелони, ее губы снова оказались у самого уха Вай. — Мне нравится эта искорка. Надеюсь, она не только в словах. Их перепалка была прервана Виктором. Он оторвался от своего планшета и спросил, глядя на всех по очереди: — Э-э-э... так все разъезжаются на новогодние каникулы по домам? — Мы с Джинкс поедем к моим предкам, — ровно ответил Экко. — В Висконсин. Там скучно, холодно и нет интернета. Но, по крайней мере, мы будем вместе. — А я собираюсь с Папашей в Италию, — лениво протянула Мелони, играя прядью своих волос. — Они с его новой девушкой опять арендовали домик в горах. В надежде, что вид на Доломиты скрепит наши пошатнувшиеся семейные узы. Как же я жду этих вечеров у камина с натянутыми улыбками. В ее голосе была такая горькая, отточенная ирония, что Вай невольно вздрогнула. Она понимала каждое слово. Виктор кивнул и перевел взгляд на Вудс. — А ты, Вай? Вопрос повис в воздухе. Вайолет медленно выдохнула. Она смотрела на пыльные балки под потолком, чувствуя, как взгляд Мелони прикован к ее затылку, а Экко и Виктор ждут. — Я... остаюсь здесь, — наконец тихо сказала она. В сеновале воцарилась тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра снаружи. — Почему? — спросил Виктор, и в его голосе не было любопытства, лишь желание понять. Вай сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Говорить это вслух было больнее, чем она ожидала. Это было похоже на вскрытие незажившего шрама. В голове всплыл не образ, а цепочка уведомлений на телефоне, которые она упорно игнорировала. Сообщения от Вандера. Сначала робкие, потом всё более настойчивые. «Дочка, скоро Новый год. Мы должны быть рядом. Кассандра... она тоже ждёт твоего приезда.» «Купил билеты. Бизнес-класс. Выслал тебе бумажными — на всякий случай. Давай начнём новый год вместе, а не врозь. Все прошлое забудем, начнем с чистого листа.» «Вай, ответь хоть что-нибудь. Мы же семья.» А потом — конверт на её имя в почтовом ящике «Хейвенспринга». Толстый, дорогой. Внутри — два блестящих билета. Нью-Йорк. Щедрый, неуклюжий, удушающий жест примирения. Попытка купить возвращение в прошлое, которое уже сгорело. Именно это и бесило больше всего. Не изгнание. А это — внезапное, удобное желание «воссоединиться», потому что на календаре красный день. Потому что так положено. Будто можно было стереть всё. Они избавились от неё, когда она стала проблемой. А теперь хотели вернуть, потому что это не вписывалась в идеальную картинку «семейного праздника». Она взяла эти билеты — этот символ её вины и его надежды — и медленно, методично разорвала их на мелкие-мелкие кусочки. Не в порыве ярости. В состоянии леденящего, спокойного отчаяния. Каждый разрыв был отказом. От его боли. От его попыток. От самой возможности снова оказаться в том пентхаусе, где каждый угол кричал о её провале, где взгляд Кассандры был бы холоднее зимнего ветра, а Кейтлин... с Кейтлин она просто не знала, что говорить. — Отец написал, что они ждут меня. Он даже... прислал билеты, — выдохнула она, и голос её был хриплым от сдерживаемой ярости. — Говорит, Новый год — время для семьи. Вай горько усмехнулась, и звук вышел сдавленным, сиплым. — А я не хочу видеть их. Мне здесь... спокойнее. По крайней мере, здесь все честно. Здесь я знаю, что я — изгой. А там...— она запнулась, не в силах договорить. — Нет уж. Лучше уж настоящее одиночество, чем фальшивое тепло. Жужжание машинки возобновилось, но теперь оно звучало почти приглушенно. Джинкс не сказала ни слова, но ее движения стали чуть более аккуратными. Мелони перестала улыбаться, ее взгляд на Вай стал серьезным и понимающим. — Блин, — тихо выдохнул Виктор. — Это... жестоко. — Это реальность, — парировала Вай, снова закрывая глаза. Джинкс, вытирая иглу о тряпку, бросила через плечо, будто спохватившись о забытой мелочи: — Видела в ленте. Твои драгоценные родственнички открыли какую-то компанию. «Вудс-Кирамман». Инвестиционно-строительное что-то. Фото — улыбки в тридцать два зуба, разрезание красной ленточки, блеск бокалов. Выглядели… ну, знаешь. Как будто никакого шторма и не было. Конечно, она знала. Об этом трубили все светские паблики и таблоиды, до которых она всё равно умудрялась дотянуться. «Сенатор и её муж-предприниматель открывают новую главу». «После семейных испытаний — деловой союз». Она видела это фото: Вандер в новом костюме, его рука на спине Кассандры, её идеальная, победная улыбка. Они стояли на фоне черно-белого логотипа, который выглядел как надгробная плита для всего, что было между ними раньше. Лицо Вай осталось ледяной маской. Она даже бровью не повела, её голос прозвучал плоско, без интонации. — Теперь они вместе смогут строить какие-нибудь комфортабельные изоляторы для проблемных подростков? Логичное развитие карьеры. Сначала на практике в собственной квартире, потом — масштабирование бизнеса. Все засмеялись — коротко, нервно, но этот смех был щитом, который они вместе воздвигли против внешнего мира. Вай махнула рукой, будто отмахиваясь от дыма, хотя в сеновале пахло только пылью и травой. — Ладно, хватит о скучных людях в пиджаках. Мелони, — она повернулась к девушке, и в её глазах был вызов, — выручай. У тебя есть ещё травы? А то я чувствую, как моя гениальная философия вместе с болью в плече куда-то нахально испаряется. Разговор тут же подхватили, понесло в сторону смешных историй про прошлые провалы Джинкс с фейерверками и странные привычки викторианских лошадей, о которых знал только Экко. Вай смеялась вместе со всеми, поддакивала, даже поспорила с Виктором о квантовой запутанности, просто чтобы заглушить назойливый шум в собственной голове. Но внутри, под этим шумом, стояла ледяная, звенящая тишина. Вайолет смотрела в окно, за которым кружились белые снежинки. Мысли, против её воли, понеслись вспять. Не к вечеринке, не к полиции. К первому совместному Новому году, когда Кассандра и Вандер поженились. Самому скучному в её жизни. Они поехали в Монреаль, к брату Кассандры, Маркусу Кирамману. Тот жил в безупречном, холодном доме с панорамными окнами на реку. Воздух там пах не ёлкой и мандаринами, а деньгами и дезинфекцией. За столом сидели важные, скучные люди в дорогих свитерах, говорили о бирже, политике и винтажном вине. Вай казалось, что она попала на корпоратив инопланетян. Вандер старался. Он подмигивал ей через стол, незаметно подсовывал под салфетку конфету, которую она любила. Но он был скован. Как дикое животное, посаженное в стеклянный вольер. Он говорил тише, смеялся с оглядкой на Кассандру. Он был не её папой, а «супругом сестры Маркуса». Чужим. Единственным лучом света в этом царстве тоски была Кейтлин. Вернее, её подарки. Традиция Кирамманов гласила: все кладут подарки под ёлку анонимно. И Вай, сгорая от скуки и злости, придумала месть. Она видела, как люди, с торжественным видом, положили под ёлку маленькие, изящные коробочки. Должно быть, что-то безумно дорогое и безумно нудное. Вай выждала момент. Под шум разговоров о новых тарифах на авиаперелёты, она подменила коробочки, предназначавшиеся Кейтлин. Взяла из камина крупный, красивый кусок древесного угля и завернула его в ту же бумагу, с тем же бантом. Когда пришло время вскрывать подарки и Кейтлин, с лёгкой, предвкушающей улыбкой развернула свой «сюрприз», её лицо стало шедевром немого кино. От изумления к непониманию, от непонимания к холодной, бездонной ярости. Она подняла глаза и тут же поймала взгляд Вай. И узнала. Узнала по тому самому, дерзкому, невыносимому блеску в глазах, который сейчас, в сеновале, был почти утерян. Вай не сдержалась. Она расхохоталась. Громко, истерично, на весь этот чопорный зал. Это был смех, в котором вырвались наружу вся её тоска, злость и отчаяние. Смех, который перекрыл разговор о фондовых индексах. Все обернулись. Кассандра смотрела на неё, как на вандала, испортившего картину. Маркус брезгливо морщился. А Вандер… Вандер сначала опешил, а потом, встретившись с её взглядом, едва заметно, уголком губ, дрогнул. На миллисекунду в его глазах вспыхнуло что-то старое, знакомое — гордость за её дерзость. И тут же погасло, затоптанное виноватой строгостью. Её, конечно, наказали. Лишили нового телефона, который обещали. Но это было неважно. В ту секунду, когда она смеялась, а он почти улыбнулся, они были свои. Против всех этих Кирамманов с их угольками в душах, прикрытыми глянцевой обёрткой. А теперь… Теперь была компания «Вудс-Кирамман». И под этой вывеской не было места для девчонки, подкладывающей уголь в подарки. Внутри же всё кипело. Это был не просто гнев. Это было глубокое, леденящее чувство предательства, которое окончательно стало фактом. Они не просто пережили скандал с вечеринкой. Они использовали его как трамплин, как пиар-повод для нового старта. Её изгнание стало для них не травмой, а удобной точкой отсчёта «до» и «после». И в этой новой реальности для неё просто не было места. И хорошо. Если это цена за то, чтобы больше никогда не притворяться, глядя в их лицемерные, «прощающие» лица за праздничным столом, то она эту цену с удовольствием платила. Она взяла самокрутку, которую протянула Мелони. Дым, горький и плотный, заполнил лёгкие, сжигая на корню последние остатки глупой, детской надежды.

***

За окном буйствовал конец марта. Снег, так долго лежавший безупречным саваном на газонах «Хейвенспринга», превратился в грязные, рыхлые островки, обнажив промёрзшую землю. Всё вокруг было небрежным, мокрым, живым. Вай сидела на знакомой лавочке у искусственного пруда. Рядом с ней — Мелони, теперь уже привычная, тёплая тяжесть её плеча стала частью пейзажа этой странной жизни. Виктор, как всегда, уткнулся в планшет, но сегодня на экране были не схемы, а… статистика по питанию водоплавающих. — Э-э-э, девочки, вы в курсе, что белый хлеб для уток — это фактически фаст-фуд с высоким гликемическим индексом и низкой питательной ценностью? — занудливо протянул он, наблюдая, как Мелони крошит булку. — Он вызывает у них ожирение печени, деформацию крыльев и… — Вик, — перебила его Вайолет, не отрывая взгляда от стайки крякающих собратьев по несчастью, — они в искусственном пруду посреди концлагеря для мажоров живут. Ожирение печени — это меньшее из их зол. Пусть порадуются. Она швырнула в воду свой кусок. Утки подняли радостный гвалт. Вай чувствовала на своём лице редкое, лёгкое ощущение — уголки губ сами поднимались вверх. — Ты просто завидуешь, что у них еда веселее твоей овсянки, — подколола Мелони, бросая хлеб прямо в клюв самому наглому селезню. Виктор фыркнул, но не стал спорить. Воздух был слишком мягким, а день — слишком хрупким, чтобы тратить его на споры об углеводах. Мелони вытерла руки о салфетку и, откинувшись на спинку лавочки, посмотрела на темнеющую воду. — Совсем скоро, — сказала она негромко, и в её голосе прозвучала непривычная нота, — начинается ад. Пробные тесты, потом финальные экзамены. А потом… выпускной. — Если вы, — тут же вклинился Виктор, тыкая пальцем в экран, — не одумаетесь и не начнете системную подготовку по моему графику, то вероятность успешной сдачи в этом году стремится к тридцати четырем процентам. И это оптимистичный прогноз. Вайолет повернула голову и посмотрела на Мелони. Их взгляды встретились, и в них вспыхнул один и тот же, старый, знакомый огонёк — огонёк неповиновения абсурду. Вай медленно, с преувеличенной серьезностью, подняла бровь. — Дорогая, — начала она с театральным придыханием, — мы вообще-то… часто садимся за учебники в полночь. Мелони повернулась к ней, и её глаза заиграли тёплым, знакомым огоньком. Она наклонилась чуть ближе, и её голос стал тише, интимнее. — Да, но в основном мы редко можем дойти до второй главы, — парировала она, и её пальцы легонько, почти невесомо, провели по предплечью Вай от локтя до запястья. Прикосновение было лёгким как дуновение, но жгучим как искра. Вай почувствовала, как мурашки пробежали по её предплечью, под которым играла твёрдая мускулатура — награда за месяцы работы со штангой. Это было совсем не от ветерка. Она рассмеялась — низким, хрипловатым смешком, полным внезапно проснувшейся нежности и игривого вызова. — Может, потому что первая глава… слишком увлекательная? — отозвалась Вай, её взгляд скользнул по губам Мелони, а затем снова встретился с её глазами. Их взгляды зацепились. Улыбки стали мягче, серьёзнее. Расстояние между ними на лавочке сократилось само собой. Мелони ответила не словом, а движением — она положила руку Вай на свою коленку, переплела их пальцы. А потом, не отводя взгляда, медленно наклонилась. Поцелуй был — сладким, тёплым, знакомым. В нём был вкус весны, хлеба для уток и той тихой, глубокой привязанности, что выросла между ними за месяцы бок о бок в этом золотом заточении. Вай ответила на него, забыв на секунду о пруде, об экзаменах, о будущем. И тут раздался резкий звук — не сигнал академии, а фырканье и скрип лавочки. — Эй! — возмущённо воскликнул Виктор, вскакивая на ноги. Его планшет едва не выскользнул из рук. — Я вообще-то тут! И это… э-э-э… неоптимальное использование времени, отведённого для отдыха на свежем воздухе и гипотетического повторения материала! Девочки разом оторвались друг от друга, но не отпрянули. Они просто повернули головы, глядя на него с одного плеча. На их лицах играли одинаковые, немного виноватые, но больше весёлые улыбки. Вай даже не пыталась их скрыть. — Вик, — с невозмутимым видом сказала она, — мы же повторяем. Биологию. Или… что там у нас? Основы межличностных коммуникаций? — Физику, — без тени улыбки парировал Виктор, поправляя очки. — Термодинамику, если быть точным. Конкретно — закон сохранения энергии. А вы тут её… нецелесообразно рассеиваете! — Ладно, ладно, не кипятись, — Мелони отпустила руку Вай, но их плечи по-прежнему соприкасались. — Мы уже закончили. На сегодня. — Да, — Вай снова откинулась на спинку лавочки, чувствуя, как тепло от поцелуя и смеха разливается под кожей, согревая изнутри лучше любого апрельского солнца. — Урок усвоен. Энергия преобразована. Всё по твоей науке, профессор. Тут из-за поворота аллеи, словно два сгустка чистой, неукротимой энергии, появились Джинкс и Скарлет. Джинкс была на взводе, её глаза горели знакомым синим огнём предвкушаемого хаоса. — Тихо вы тут, любовь-морковь, — проворчала она, не обращая внимание ребят. — Большие дела на носу! Скоро первое апреля! Она упала на свободное место на лавочке, вытесняя Виктора, который едва удержал свой планшет. Скарлет, её неизменная тень с каменным лицом, осталась стоять, прислонившись к стволу плакучей ивы. — И что? — лениво спросила Вай, хотя по едва заметному блеску в её глазах было видно, что она уже заинтересована. — А то, что старина Хорас Блэкторн уже год смотрит на кампус своим бронзовым, высокомерным лицом! — воскликнула Джинкс, тыча пальцем в сторону главной лужайки, где возвышался памятник основателю академии. — Пора подарить ему праздничный макияж! Я думаю, кислотно-розовый и салатовый ему очень пойдут. Или, может, в горошек? — Каждый год памятник пытаются раскрасить, — парировала Мелони. — И каждый год кого-то ловят. Охрана теперь патрулирует периметр как зеницу ока. Особенно в канун Первого апреля. — Более того, — поднял бровь Виктор, наконец-то найдя тему, где его аналитический ум был к месту. — Вероятность того, что администрация, учтя статистику прошлых инцидентов, усилит меры в этот конкретный временной промежуток, стремится к восьмидесяти семи процентам. Они могут поставить стационарный пост прямо у постамента. Ваш план имеет критическую уязвимость. Скарлет, до этого молча наблюдавшая, наконец разжала губы. Её голос был тихим, но таким же незыблемым, как её поза. — Я достала расписание смен охраны на эту неделю, — сказала она, и в её тоне не было ни хвастовства, ни волнения. Просто констатация факта. — В ночь с 31 на 1 апреля, в 02:00, у них пятнадцатиминутное окно. Пересмена. Патруль уходит с поста у памятника на инструктаж к главному корпусу. Новый заступает через пятнадцать минут с противоположной стороны парка. У нас есть ровно двенадцать минут чистого времени, если учесть путь туда и обратно до наших точек входа. В воздухе повисла густая, заряженная тишина. Даже утки притихли. План из бредовой идеи вдруг обрёл чёткие, жёсткие контуры. Двенадцать минут. Это было одновременно и ничтожно мало, и бесконечно много. Джинкс медленно повернула голову к Скарлет, и её улыбка растянулась в широком, почти пугающем оскале чистого восторга. — Ты гений, Скар. Холодный, расчётливый гений. — Она перевела взгляд на остальных, сканируя их лица. — Ну что, команда? Освежим бронзового старикашку? Сделаем так, чтобы его ухмылка на следующее утро сияла всеми цветами радуги? Вай почувствовала, как внутри всё сжалось, а потом взорвалось знакомым, острым возбуждением. Страх был. Да. Поймают — жди беды. Но этот страх был живым. Настоящим. А главное — общим. Она встретилась взглядом с Мелони. Та не говорила «да». Она просто кивнула. Одним коротким, решительным движением. Виктор тяжело вздохнул. — Э-э-э… это нарушит как минимум двенадцать пунктов правил внутреннего распорядка, включая те, что касаются порчи имущества и несанкционированного нахождения на территории в ночное время. Вероятность поимки, даже с учётом «окна», составляет… — Вик, — мягко, но твёрдо перебила его Вай, поднимаясь с лавочки. Она чувствовала, как её сердце бьётся в такт этому новому, опасному ритму. — Посчитай потом. Сейчас нам нужен не статистик. Нам нужен стратег. Ты — с нами? Виктор посмотрел на её горящие глаза, на решимость в лице Джинкс, на спокойную уверенность Скарлет, на готовую поддержать любую авантюру Мелони. Он закрыл планшет с тихим щелчком. — …Мне понадобится схема расположения камер с углами обзора и точные координаты точек подхода, — пробормотал он, но в его голосе уже слышались первые нотки азарта. — И температуру плавления водостойкой акриловой краски. Для расчёта времени высыхания. Джинкс рассмеялась — громко, вызывающе, на весь пруд. — Вот это я понимаю — командная работа! Готовьтесь, Хорас Блэкторн. Твоя бронзовая задница ещё не знает, какая красота её ждёт! *** Ночь была идеальной для преступления. Тяжёлые, мокрые облака заволокли луну, окутав кампус густой, почти осязаемой темнотой. Ветер шелестел голыми ветвями, заглушая любой случайный звук. Четверо теней замерли в кустах рододендрона в пятидесяти метрах от лужайки. Вай, прижимая к груди сумку с баллончиками, чувствовала, как её сердце бьётся так громко, что, кажется, его эхо разносится по спящему парку. Рядом, притаившись как пантера, стоял Экко, его белые дреды были убраны под тёмный балаклаву. С другой стороны, прижавшись плечом к плечу, дрожала от возбуждения Мелони. А Джинкс... Джинкс казалась абсолютно спокойной. Она сидела на корточках, и в её глазах, едва видных в прорези маски, горели не огоньки волнения, а холодные, расчётливые искры сапёра, проверяющего минное поле. Они не видели Виктора и Скарлет, но знали — те на позиции. Виктор где-то в тепле, с планшетом, отслеживая камеры (он нашёл способ на десять минут замкнуть их на петлю повторяющегося видео) и готовый послать сигнал в случае непредвиденного. Скарлет — на дальнем конце парка, у служебного входа, с глушилкой для раций на случай, если патруль выйдет на связь раньше времени. — Три минуты до окна, — прошептал Экко, его голос был таким же негромким и надёжным, как его присутствие. Вай сглотнула. Двенадцать минут. Она мысленно повторяла план: подбежать, за три минуты нанести базовый цвет, за пять — детали, за две — отход. Они репетировали на макете из картонных коробок на сеновале. Но картон — не холодная, массивная бронза. — Пора, — беззвучно выдохнула Джинкс. Она первой выскользнула из кустов, превратившись в быстро движущееся пятно темноты. Экко жестом велел Вай и Мелони ждать, а сам последовал за Джинкс, чтобы проверить периметр. Через тридцать секунд в темноте мелькнул свет фонарика — короткая зелёная вспышка. Всё чисто. — Пошли, — прошептала Вай, хватая за руку Мелони. Они рванули через открытое пространство, пригнувшись. Казалось, их силуэты кричат в тишине. Вот он — постамент. Массивная бронзовая фигура Хораса Блэкторна, застывшего в вечном, надменном созерцании своего «идеального» детища. Джинкс уже деловито встряхивала первый баллончик. Она не стала тратить время на ожидание. — Мелони, низ статуи и постамент, розовый! Я беру левую сторону и спину, салатовый! Вай, лицо и главный акцент! — её команды были тихими, но чёткими, как у хирурга. — Экко, помоги залезть, — бросила Вудс парню. Он сцепил руки в замок, и она, ступив в эту живую ступеньку, резко оттолкнулась. Руки с трудом нашли опору на скользком бронзовом плече статуи. Она зацепилась, чувствуя, как холод металла проникает сквозь тонкую ткань перчаток. Ещё рывок — и вот она уже сидит верхом на монументе, на уровне его каменного лба. Высота закружила голову. Внизу, казавшиеся такими близкими, метались фигуры Джинкс и Мелони, их баллончики шипели, рождая на мраморе розовые и салатовые пятна. Вай встряхнула баллончик и нажала. Ядовито-оранжевая полоса пересекла высокий бронзовый лоб. Она рисовала быстро, почти истерично: один глаз превратился в огромную, синюю звезду, второй закрасила в фиолетовый цвет с красными зрачками. Из надменного носа провела зелёную каплю. Руки дрожали, краска ложилась неровно, но это лишь добавляло работе дикой, хаотичной энергии. Внизу Джинкс, закончив с постаментом, вывела на нём размашистыми, дерзкими буквами: «С ДНЁМ ДУРАКА, СТАРИНА!» И в этот момент в ухе у всех, через рации, раздался ледяной, ровный голос Скарлет: — Тревога. Пересменка завершена раньше. Оба патруля идут к памятнику с востока и запада. У вас минута. Меньше. Немедленно отход. Лёд страха пронзил Вайолет насквозь, сменив адреналин. Внизу началась суета. — Вай, слезай! Немедленно! — шипел Экко, его обычно спокойное лицо исказилось напряжением. Она попыталась развернуться, чтобы сползти, но нога соскользнула со скользкой бронзы. Она висела, уцепившись одной рукой за ухо статуи, болтая ногами в пустоте. До земли — почти три метра. — Не могу! — выдохнула она, и в голосе прозвучала паника. — Прыгай, Вай! Прыгай сейчас же! — закричала Моника, уже отбегая к кустам. С востока, между деревьев, уже пробивались лучи фонарей, выхватывая из тьмы мокрые стволы и блестящий асфальт дорожки. Шаги. Голоса. — ВАЙ, ПРЫГАЙ! — это был голос Джинкс, хриплый от ярости и страха. Вудс посмотрела вниз. Тёмная, мокрая земля. Экко внизу раскинул руки, пытаясь хотя бы обозначить точку приземления, но было очевидно — он не поймает. Лучи света скользнули по бронзовым сапогам статуи, поползли вверх по постаменту. Она зажмурилась. Оттолкнулась. Полет в темноте длился меньше секунды, но в нём уместилась вечность. И затем — удар. Жёсткий, глухой, оглушающий. Она приземлилась не на ноги, а на бок, на скользкую от дождя траву. И в тот же миг, сквозь общую боль, пронзил чёткий, отвратительно громкий хруст из её левой лодыжки. Звук был таким ясным и личным, будто кость сломалась не в её теле, а прямо у неё в ухе. Воздух вырвался из лёгких со стоном. Боль, острая и жгучая, накрыла с головой, оттесняя всё — и страх, и окружающий шум. Она лежала, свернувшись калачиком, обхватив руками голень, не в силах даже крикнуть. — Поднимай её! — услышала она сквозь звон в ушах приглушённый рык Экко. Сильные руки схватили её под мышки. Её дёрнули, протащили по мокрой траве. Боль в лодыжке взорвалась новым, невыносимым пожаром. Она вскрикнула, но её крик утонул в шипении дождя и в нарастающем гуле голосов охраны, уже вышедшей на лужайку. Они втащили её в кусты как мешок с мокрым песком. Вай лежала, стиснув зубы, пытаясь заглушить рыдания боли, слушая, как в двух десятках метров от них раздаётся шок и ярость охранников, увидевших раскрашенного основателя. Джинкс, склонившись над ней, жестом приказала молчать. В её глазах, в которые теперь бил отражённый свет фонарей с лужайки, не было триумфа. Была железная решимость и что-то ещё, отдалённо похожее на вину. Вай сжала руку Моники так сильно, что та вздрогнула. Но не отпустила. Они лежали в грязи, под дождём, слушая хаос, который сами и создали. Джинкс, стиснув зубы, прошипела сквозь шум дождя и отдалённой суматохи: — Нам крышка. Через двадцать минут — они устроят перекличку и проверку комнат. Если Вай не будет в кровати… — Но как, мы пройдем охрану? — тихо спросил Экко, его взгляд скользнул по побелевшему от боли лицу Вай и неестественно вывернутой лодыжке, уже распухавшей под мокрым носком. В этот момент в рации тихо щёлкнуло. Голос Мелони, обычно бархатный, теперь был жёстким и чётким: — Слушайте все. Нужно отвлечь охрану, мы не успели уйти. Хотя бы на три минуты. Дайте нам коридор. — Это самоубийство, — тут же отозвалась Скарлет, но в её тоне уже слышалось не возражение, а оценка риска. — Сейчас все патрули сконцентрированы здесь. Любое движение вызовет подозрения. — Просто сделай это, Скар, — не просила, а приказывала Мелони. — Иначе мы здесь и останется. В рации на секунду воцарилось молчание, нарушаемое лишь шумом помех. Затем раздалось короткое, отборное матерное ругательство Скарлет. — Тридцать секунд, — бросила она и отключилась. Тридцать секунд, которые показались вечностью. Вай, стиснув зубы, пыталась дышать ровно, но каждый пульс отдавался в лодыжке раскалённой иглой. Она слышала, как охрана у памятника что-то кричит в рации, слышала приближающиеся шаги. Свет фонарей уже скользил по ближайшим кустам. И вдруг, с противоположного конца парка, откуда их меньше всего ждали, раздался оглушительный, пронзительный женский крик. Не просто испуганный — истеричный, полный животного ужаса. Крик, который в ночной тишине прозвучал как сирена воздушной тревоги. На лужайке всё замерло на долю секунды. Потом голос старшего охранника рявкнул: — Восток! Быстро! Это мог быть кто-то из учеников! Лучи фонарей рванули прочь от памятника, к источнику звука. Шаги удалялись, растворяясь в шуме дождя. — Идём. Сейчас, — скомандовал Экко, не давая им опомниться. Он подхватил Вай под руки, а Мелони, не тратя времени на раздумья, встала с другой стороны, взяв её за талию. Они подняли её почти на весу. Вай вскрикнула от внезапной боли, но тут же впилась зубами в губу, чтобы заглушить звук. — Терпи, — сквозь зубы прошипела Мелони, её лицо было искажено усилием. Они шли так, казалось, бесконечно. Каждый метр давался ценой нечеловеческих усилий. Вай уже почти не чувствовала своего тела, только это жгучее, пульсирующее пятно боли ниже колена и хриплое, прерывистое дыхание в ушах. Наконец, в темноте вырисовался знакомый силуэт их спального корпуса. Свет в окнах был погашен, только дежурный ночник тускло горел у парадной двери. — Чёрный ход. Через прачечную, — прошептала Джинкс. Холодный, пахнущий мылом и сыростью воздух прачечной обдал их лицо. Они втолкнули Вай внутрь и прислонили к стиральной машине. Экко, тяжело дыша, вытер пот со лба. — Теперь самое сложное, — тихо сказала Джинкс, глядя на Вай. — Нужно подняться на второй этаж. И успеть до переклички. Вай, опираясь на Мелони, попыталась встать на здоровую ногу. Глаза её были стеклянными от боли и шока, но в них тлела упрямая, дикая решимость — не подвести. Не сейчас. Не после всего. — Давайте, — хрипло выдохнула она. — Тащите. Они двигались по тёмному коридору второго этажа, миновав лестничную клетку как призраки. Экко нёс на себе львиную долю её веса, его мускулы напряглись, как стальные тросы, но дыхание оставалось ровным и тихим. Мелони, с другой стороны, старалась гасить каждое покачивание, каждое неловкое движение, её лицо было собрано в маску предельной концентрации. Джинкс шла впереди, сканируя коридор — пустой, тихий, освещённый лишь тусклыми ночниками. До комнаты Вай оставалось метров десять. Пять метров. Казалось, они уже сделали это. И тут, прямо у двери в комнату дежурного воспитателя, которая всегда была закрыта в это время, раздался резкий, сухой щелчок. Дверь приоткрылась, и в полоске света изнутри возникла фигура надзирательницы. Мисс Элси. На её лице, обычно бесстрастном, застыло выражение холодного, бодрствующего любопытства. Её взгляд скользнул по троим, пытающимся быть невидимками, и замер на бледном, искажённом болью лице Вай. — Мистер Лоуренс, — её голос был тихим, но в тишине коридора он прозвучал громче любого окрика. — Мисс Вудс. Мисс… Чейз. Объясните, что происходит в столь поздний час?