Правила ненависти

Полночь уже отзвонила где-то в подкорке сознания, растянувшись глухим эхом, как удары колокола под водой. Вай стояла у массивной двери пентхауса, и ей казалось, что замочная скважина живет своей собственной, злой и упрямой жизнью — плывет, извивается, будто насмехаясь. Глаза резало от света, пробивавшегося сквозь окно коридора, и каждый раз, когда она моргала, мир словно слегка смещался — то вправо, то влево, то вниз, как неисправный лифт. Она была не просто пьяна. Она была мерзко, отвратительно пьяна — до того состояния, когда мысли вязнут, язык заплетается, а тело перестает принадлежать тебе. Головокружение накатывало волнами, в животе крутило, и от каждого вдоха тошнота подступала ближе, как прилив. Казалось, стоит сделать еще шаг — и пол под ногами взорвется, разлетится осколками под подошвами. Майло назвал это свое творение «убойное пойло». Самая дешевая водка из бара, смешанная с каким-то неоново-зеленым энергетиком, от которого звенело в ушах и сердце било в висках, как молот. Тогда, в шуме, в дыму, это казалось весело. Сейчас же Вай думала, что название попало в точку. Оно действительно убивало — медленно, тщательно, без жалости. Убивало память о сегодняшнем дне, все непрошеные мысли и обиды. Убивало ту самую, глубоко спрятанную боль, что давно уже срослась с ней, как старый шрам. Боль, которую она стыдилась называть одиночеством. Мир плыл, стены дышали. В ушах стоял оглушительный остаточный рёв — эхо двухчасового ада, вырвавшегося из динамиков «Ночных дьяволов», наложившееся на собственный, двадцатиминутный взрывной катарсис ее группы. «Сопротивление Zaun» отыграли свой сет на разогреве, и эти двадцать минут под прожекторами, в ревущей толпе, были глотком чистого, неразбавленного воздуха. Там, на сцене, в оглушительном хаосе ее собственных барабанов, всё еще было ощущение жизни, свободы, какой-то примитивной, но настоящей радости. Но стоило выйти наружу, как адреналин выветрился, оставив после себя пустоту — вязкую, липкую, будто грязь под ногами. Теперь оставалось лишь одно желание — попасть внутрь. Тихо. Без свидетелей. Как вор. Как мышь, крадущаяся мимо капканов. Она прислонилась горящим лбом к прохладной поверхности двери, стараясь ухватиться за хоть каплю ясности в мутном, качающемся мире. Холод впивался в кожу, пробирал до костей, но не отрезвлял — лишь усиливал тошнотворное ощущение, что она снова на грани. Дыхание сбивалось, изо рта тянуло перегаром и дешёвой мятной жвачкой — жалкой попыткой спрятать запах, которую можно было распознать с километра. Стиснув зубы, Вай собрала остатки воли в кулак и снова ткнула ключом. Металл лязгнул о замочную скважину, дрожащие пальцы на мгновение нашли нужный угол… и вдруг дверь бесшумно подалась изнутри, будто сама решила впустить её, устав ждать. Всё произошло слишком быстро. Потеряв равновесие, Вайолет рухнула вперёд, тяжело грохнувшись на колени и ладони. Холодный паркет прихожей встретил её равнодушием — твёрдым, чужим. Воздух вырвался из груди с глухим, сдавленным ругательством. Сердце билось где-то в горле, бешено, неровно, и с каждым ударом расползался знакомый коктейль из стыда, злости и боли. Она подняла голову — и замерла. В проеме, залитая холодным светом хрустальной люстры, стояла Кейтлин. Безупречная, как всегда. Ее шелковая пижама мягко переливалась, волосы лежали идеально — ни одной выбившейся пряди. В одной руке — полупустой стакан воды, в другой — телефон, который она, похоже, держала просто потому, что не знала, куда деть руки. Ее поза была спокойной. Только глаза — ледяные, колючие, голубые, как осколки льда, — говорили все, что она не произносила вслух. Отвращение. Чистое, холодное, расчетливое. — Тебе повезло, — сказала она ровно, тихо, почти устало. Голос звенел, как натянутая струна. — Родители еще не вернулись со встречи спонсоров. Я слышала, как ты тут барахтаешься, минут десять. Вай, всё ещё стоя на четвереньках, чувствовала, как кровь приливает к лицу, горячо, унизительно. С усилием, почти спотыкаясь о собственные ноги, она поднялась, ухватившись за косяк, и, шатаясь, выпрямилась. Мир плавал, но она заставила себя улыбнуться — криво, дерзко, как щит, который уже давно не спасает. — А ты что, не спишь? — хрипло усмехнулась она, с трудом формируя слова. — Решила подежурить у двери, чтобы лично встретить свою любимую сестренку? Как трогательно. Прямо семейные узы. Фальшивая улыбка расползлась по ее лицу, будто трещина. Она даже фальшиво всхлипнула, проведя тыльной стороной ладони по сухим глазам. Кейтлин не шелохнулась. Лишь чуть приподняла подбородок, держа стакан воды так, будто это был бокал шампанского. — Я готовлюсь к дебатам, — спокойно ответила Кейтлин, отпивая глоток. — В отличие от некоторых, я думаю о будущем. А не о том, где очнусь после очередной попойки. Каждое слово звучало холодно, чётко, с почти хирургической точностью. Вай ощутила, как внутри что-то дернулось, будто её ткнули в старую рану. — Будущее, — фыркнула она, пытаясь вернуть сарказм, но язык заплетался. — Твоё будущее — это пыльный портрет в зале славы таких же правильных, как ты. Поздравляю. Она попыталась пройти мимо, но Кейтлин едва заметно сдвинулась, перекрыв путь. Даже не касаясь её, она всё равно выглядела неприступной стеной. — По крайней мере, — тихо сказала Кейт, — мой портрет не будет висеть в полицейском участке. — Заткнись, — прохрипела Вай, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Пошатываясь, но с упрямой решимостью, она шагнула вперед, — Просто заткнись и уйди с дороги. Ее плечо с силой ударилось о Кейтлин, когда она проходила мимо. Это было намеренно — почти отчаянно. Ей хотелось ощутить сопротивление, хоть на миг вернуть себе ощущение контроля, силы, власти над хоть чем-то. Но Кейт едва заметно покачнулась, будто её коснулся порыв сквозняка. Не издала ни звука, не сморщилась, не отвела взгляда. Только молча следила за Вай — тем самым ледяным, безжалостно спокойным взглядом, который был хуже пощёчины. Вудс не выдержала. Отвернулась, опустив голову, и пошла дальше по коридору. Каждый шаг давался с усилием, ноги казались ватными, дыхание — рваным. Спину будто прожигал взгляд — холодный, расчетливый, полный немого презрения. Она добралась до своей комнаты, толкнула дверь плечом. Замок щёлкнул, звук отозвался в голове гулом. Вай почти рухнула внутрь, спотыкаясь о ковер, и с трудом захлопнула дверь за собой. Темнота встретила её глухо и равнодушно. Она сделала несколько шатких шагов, собираясь просто упасть на кровать, утонуть в подушках, забыться. Но не успела. Волна подкатила внезапно — сперва лёгкая дурнота, потом резкий спазм, будто кто-то сжал внутренности в кулак. Мир дернулся, пол ушёл из-под ног. «Нет, только не сейчас», — отчаянно подумала она, пошатнувшись. Но тело ее не слушалось. Тошнота накатила с новой, неукротимой силой. Она едва успела добежать до своего собственного, личного санузла и рухнула на колени перед унитазом. Следующие несколько минут были оглушительными, болезненными и унизительными. Ее выворачивало наизнанку, тело содрогалось в конвульсиях, выплескивая наружу всю горечь и яд сегодняшнего вечера. Когда всё стихло, Вай просто осталась там — на полу. Холод кафеля пробирал до костей, но сил подняться не было. Она откинулась, закрыла глаза, пытаясь отдышаться. Во рту стоял кислый привкус, в горле саднило, в голове гудело. Слёзы, выдавленные не чувствами, а телом, медленно скатились по щекам. Она сидела в темноте, вся в поту, прижавшись лбом к прохладной поверхности унитаза, и чувствовала себя абсолютно разбитой и опустошенной.

***

Первое, что она ощутила, — это ледяной, безжалостный холод кафеля под щекой. Он прожигал кожу, будто хотел убедиться, что она ещё жива. Потом пришла боль — тупая, вязкая, растекающаяся по телу, словно густой дым. Голова гудела, пульс бился в висках — ровно, мучительно, с каждой секундой заставляя мир качаться вокруг. Вай лежала, свернувшись на полу собственной ванной, прижав колени к груди. Её дыхание было неглубоким, с хрипом, будто каждый вдох приходилось выдирать силой. Скрип двери в спальню заставил её вздрогнуть. Где-то за тонкой стеной послышались шаги — медленные, тяжёлые, уверенные. Мужские. Сердце болезненно дернулось, холодное, почти животное чувство тревоги скользнуло по позвоночнику. — Дочка? — Голос Вандера был глухим, как будто он говорил издалека. Она медленно разжала склеенные веки. Свет, пробивавшийся из-под двери, полоснул по глазам, ослепив. Перед ней всё плыло, контуры размывались. — В туалете, — выдавила она из себя, голос сорвался на хрип. Собственный звук показался ей чужим — будто говорила не она, а кто-то другой. — Я переживал, что ты еще спишь, — сказал он после небольшой паузы. Его голос был ровным, без эмоций. — Через тридцать минут приедут члены благотворительного комитета. Будь готова. Вай сморгнула, медленно подняла голову и выдавила: — К чему быть готовой? Вандер вздохнул — коротко, с оттенком усталого раздражения. — К званому обеду, Вай. Я говорил тебе об этом три дня назад. Сердце болезненно сжалось. Она зажмурилась, мысленно выругавшись. — Я… скоро буду, — глухо ответила она, с трудом выдавив из себя хоть какую-то уверенность. Шаги удалились. Скрипнула дверь спальни, щёлкнул замок. И снова — тишина. Вай долго лежала неподвижно, глядя в пол, где отражался мутный свет. Потом медленно, будто разучившись двигаться, оттолкнулась от кафеля. Руки дрожали, мышцы ныли. Каждый сантиметр движения отзывался в теле тупой болью. Она чувствовала себя разбитой, будто её пропустили через мясорубку. Подняться удалось не сразу — ноги подкашивались. Она опёрлась о край раковины, с трудом удерживаясь, и, наконец, подняла голову. И замерла. В зеркале смотрела незнакомка. Это было ее лицо, но искаженное, будто его смяли и бросили. Ярко-красные волосы, обычно торчащие дерзкими прядями, теперь были спутаны в безжизненную, грязную массу. Тушь растеклась под глазами черными, запекшимися ручьями, смешавшись со слезами и потом. Кожа была мертвенно-бледной, под глазами залегали фиолетовые, болезненные тени. Изо рта всё ещё тянуло перегаром и кислым металлическим вкусом. На плече — пятно от пролитого алкоголя, застывшее бурым следом. Но взгляд зацепился не за это. На боковой стороне шеи, чуть выше воротника футболки, темнело небольшое сине-багровое пятно — отчётливое, неоспоримое. Засос. Вайолет застыла, будто ударенная током. Потом медленно, почти опасливо, коснулась этого места кончиками пальцев. Кожа отозвалась лёгкой, едва заметной болью — живая, настоящая. Хриплый смешок сорвался из её груди сам собой. Без радости, без смысла — просто нервный спазм, сухой, ломкий. Уголки губ дрогнули, вытянулись в кривую пародию на улыбку. — Чёрт… — выдохнула она. В памяти вспыхнуло имя. Патрисия. Девчонка, которую позвал Майло. Худая, с фиолетовыми прядями в черных волосах и серебряной серьгой в брови. Ей тоже было шестнадцать. Она кричала слова песен «Ночных дьяволов» вместе с ними, ее голос был хриплым и громким. Она пила то самое «убойное пойло» не морщась, и смеялась, когда Вай полезла в драку с каким-то придурком у бара. А потом, в конце вечера, в душном, прокуренном углу клуба они целовались. Это было грубовато, неискусно, пахло дешевой водкой и сигаретами, но это было по-настоящему. Для Вай ее влечение к девушкам никогда не было «принятием» в громком, драматическом смысле. Это была не история внезапного озарения. Скорее, это было тихое, постепенное знание, которое поселилось в ней где-то глубоко, как фундаментальный закон физики — не требующий доказательств, просто существующий. В ее хаотичном мире бруклинских улиц, гаражей и панк-рока это никогда не было проблемой. Среди ее окружения царило грубоватое, но искреннее «живи и давай жить другим». Она помнила тот день, когда это окончательно оформилось в ее сознании. Это было в прошлом году. Она увидела на концерте солистку группы "Ярые псы" — высокую, худую девушку с короткими волосами и татуировками, которая сокрушала свой инструмент с такой яростью и грацией, что у Вай перехватило дыхание. И это был не восторг фанатки. Это было что-то другое — теплое, колючее, заставляющее сердце биться чаще. Она тогда отмахнулась, списала на адреналин и общую атмосферу. Но зерно упало в почву. Принятие не было болезненным. Оно пришло постепенно, как осознание, что ты предпочитаешь черный кофе сладкому. Она просто однажды посмотрела на себя и подумала: «Да. И что?» Это была ее правда. Еще одна деталь в мозаике ее сложной, колючей личности. Не главная, но неотъемлемая. Проблема возникла, когда ее мир столкнулся с миром Кассандры Кирамман. Именно на фоне этого нового, вылизанного до блеска существования, ее ориентация из внутренней, незыблемой данности начала превращаться в еще один бастион для обороны. Она видела, как Кассандра говорит о ЛГБТ-сообществах на своих благотворительных ужинах — правильные, политкорректные фразы, которые звучали так же безжизненно, как и все ее высказывания. Это была не поддержка, а очередной пункт в списке «социально ответственного поведения». И Вай поняла: ее истина станет в этом новом мире еще одним козырем против нее. Это будет не ее личное дело, а еще один ярлык. «Мятежная лесбиянка-падчерица сенатора». Идеальный заголовок для таблоидов. Очередной повод для Кассандры демонстрировать «толерантность» через стиснутые зубы и для Вандера смотреть на нее с новой тенью беспокойства в глазах. Поэтому она построила стену. Внутри нее — ее правда, ее воспоминания о первом поцелуе с девушкой в залитом граффити подъезде, ее тихий восторг при виде какой-нибудь солистки на концерте. Снаружи — молчание. Майло и Клэггор знали. Не потому, что она устраивала большую исповедь, а потому, что они были частью того мира, где все это не имело значения. Однажды она просто сказала Майло: «Эй, та вон девчонка с голубым ирокезом — огонь». И он, жуя бутерброд, просто кивнул: «Ага, здравая». Для Клэггора это было так же естественно, как то, что Вай играет на барабанах. Они были ее семьей, ее «Сопротивлением Zaun», и в их крепости не было места предрассудкам. Но для всех остальных — особенно для обитателей пентхауса — она оставалась загадкой. Ее вызывающая маскулинность в одежде, ее грубоватые манеры списывались на «бруклинское воспитание» и бунтарский характер. Никто не копал глубже. И Вай предпочитала, чтобы так и оставалось. Она глубоко вздохнула, все еще глядя на свое отражение. — Ладно, Вай, — прошептала она хрипло. — Соберись. Придется играть роль.

***

Кейтлин стояла в центре гостиной, ощущая на себе восхищенный взгляд миссис Теодоры Уинтроп, одной из ключевых фигур в благотворительном комитете. Каждый ее элемент был тщательно продуман и служил оружием в этой тихой битве за репутацию. На Кейт было платье от Oscar de la Renta — кремового оттенка, с завышенной талией и коротким, но элегантным тюлевым слоем на юбке, придававшим образу юную, но не инфантильную легкость. Туфли на низком каблуке, Manolo Blahnik, потому что «девушка ее возраста не должна выглядеть как переодетая мать». На запястье — тонкие золотые часики Cartier, подарок матери на последний день рождения. Никаких лишних украшений. Ее темно-синие волосы были убраны в идеальную, но при этом будто небрежную низкую прическу, подчеркивающую линию шеи. Она была воплощением аристократической сдержанности. — И вы действительно считаете, что программа молодежных стажировок должна быть расширена? — миссис Уинтроп смотрела на нее поверх бокала с шампанским, и в ее глазах горел неподдельный интерес. — Безусловно, — ответила Кейтлин, ее голос был чистым и уверенным. Она сложила руки перед собой, демонстрируя открытую, но не наивную позу. — Мы часто говорим о предоставлении возможностей, но не даем инструментов, чтобы этими возможностями воспользоваться. Стажировка под руководством наставника — это не просто строка в резюме. Это мост между академическими знаниями и реальными требованиями рынка. Особенно для студентов из семей, где такой опыт не может быть передан по наследству. Миссис Уинтроп улыбнулась, беззвучно аплодируя кончиками пальцев. — Блестяще, дорогая. Просто блестяще. В ваши годы я вряд ли могла мыслить такими категориями. Ваша мать может гордиться. В этот момент миссис Уинтроп мягко коснулась ее руки. — То, что делают ваши родители... это так важно для будущего нашего города. Такая стабильность, такое единство — это тот фундамент, на котором держится Нью-Йорк. Кейтлин вежливо улыбнулась, следуя за взглядом женщины, и перевела глаза на родителей. Они стояли у камина, окруженные небольшой группой людей в безупречных костюмах. Вандер, в идеально сидящем темно-синем костюме от Brioni, одной рукой держал бокал, а другой обнимал за талию Кассандру. Он что-то тихо говорил ей на ухо, и его лицо, обычно выражавшее некоторую напряженность, сейчас было расслабленным, почти сияющим. Кассандра, в своем фирменном белом строгом платье, слушала его, ее знаменитая фотогеничная улыбка играла на губах. Затем она, не меняя выражения лица, легким, почти незаметным жестом поправила складку на его пиджаке. Это было маленькое, интимное движение, которое говорило о большем, чем все их публичные объятия. Они были единым фронтом. Безупречной, сильной парой. Идеальным тандемом, излучающим уверенность и стабильность. И Кейтлин улыбнулась. Но на этот раз ее улыбка была не просто социальной маской. Она была мягче, теплее, идущей из глубины. Глядя на них, она чувствовала сложную смесь эмоций, которую редко позволяла себе анализировать. К Вандеру за два года она успела проникнуться тихой, несколько удивленной симпатией. Поначалу она встречала его со скепсисом, свойственным ее натуре, привыкшей все взвешивать и оценивать. Этот грубоватый, громкий мужчина из другого мира, пахнущий кофе и дымом от гриля его ресторана, казался ей чужеродным элементом в их отлаженной жизни. Она не понимала выбора матери, этого стремительного падения в объятия человека, чья жизненная философия сводилась к простым, почти примитивным истинам. Но со временем его настойчивая, хоть и неловкая, доброта начала пробивать брешь в ее обороне. Он не пытался заменить отца — нет, он был слишком умен для этого. Но он запоминал, что она любит, и однажды утром он стоял у блендера с лотком клубники, делая ей любимый смузи на завтрак. Он приходил на ее школьные дебаты, и его похвала после победы — «Ты размазала их, малышка!» — грубая, но искренняя, грела ее больше, чем все совершенные фразы Кассандры. Он был... настоящим. Неидеальным, но прочным. И в его присутствии ее мать, казалось, иногда позволяла плечам расслабиться на миллиметр, а в глазах появлялась тень чего-то, что Кейтлин могла бы с натяжкой назвать покоем. Ее взгляд, скользнувший по комнате в поисках следующей цели для беседы, на мгновение зацепился за фигуру в дверном проеме коридора. И улыбка на ее лице мгновенно стала тоньше, холоднее, вернувшись в свое привычное, отполированное состояние. Вай. Она стояла там, прислонившись к косяку, в своих вечных черных джинсах и широкой белой рубашке, которая висела на ней мешком и была заметно помята, будто ее только что вынули из-под груды вещей. Ее руки были засунуты в карманы, а взгляд — тот самый, плоский и безразличный, — был устремлен на родителей у камина. Кейтлин замерла, наблюдая, как лицо Вайолет искажается легкой, но отчетливой гримасой. Она не просто смотрела — она оценивала эту картину семейной идиллии. И ее вердикт был ясен и безжалостен. Вай коротко, пренебрежительно фыркнула — звук был почти неслышным, но Кейт уловила его по движению ее плеч и легкому подрагиванию губ. Это был звук глубочайшего презрения ко всему, что здесь происходило. За прошедший год Кейтлин выработала целую систему классификации раздражения, которое вызывала в ней Вай. Это был не хаотичный гнев, не вспышки эмоций, а тщательно структурированный архив, где каждому раздражающему жесту соответствовала своя полка, своя этикетка и краткое описание симптомов. Почти научный каталог хаоса. Для Кейтлин, Вай стала не человеком, а явлением — воплощением энтропии в теле девушки с вечным синяком под глазом и громким смехом, который отзывался головной болью. Ее присутствие в доме нельзя было просто терпеть — оно действовало, заражало воздух, искажало привычный ритм. Словно чужеродное тело в идеально выверенной системе, Вай нарушала баланс — и организм Кейт реагировал инстинктивно, как на аллерген. Едва за дверью раздавался голос Вай — грубый, слишком громкий, с этим уличным, бруклинским прононсом — у Кейт сжимались плечи. Мышцы спины каменели, ладони сами собой находили подлокотники стула, словно ища опору. Даже смех Вай вызывал физическую реакцию: легкое подрагивание века, импульс раздражения где-то в солнечном сплетении. Она старалась не замечать. Старалась. Но игнорировать Вай было всё равно что игнорировать грозу, которая началась прямо в твоей гостиной. Каждое громкое «стук!» стакана о стол вызывало почти микроскопическую гримасу — легкий, едва уловимый спазм губ. Не потому, что Кейтлин была злобной или нетерпимой. Просто Вай олицетворяла всё, против чего Кейт строила свою жизнь: неряшливость, спонтанность, бунт без цели. Она была вирусом хаоса, а Кейт — системой иммунитета, отчаянно пытавшейся этот вирус изолировать. Но что выводило из равновесия сильнее всего — Вай даже не пыталась. Не пыталась быть вежливой, не пыталась вписаться, не пыталась стать хоть какой-то, пусть и кривой, но частью мозаики. Кейтлин, чья жизнь была бесконечной работой над собой — над оценками, осанкой, тоном голоса, — с изумлением наблюдала за этим тотальным саботажем. Ей казалось это чудовищной расточительностью. Столько возможностей, доступных просто по праву рождения в этой семье, попросту игнорировались. «Можно было бы хоть делать вид. Для отца. Для галочки. Но нет. Она предпочитает вкладывать свою энергию в поездки в Бруклин, шумные клубы, пьяные потасовки.» Кейт видела, как Вандер пытался сгладить углы — неловкими шутками, осторожными «девочки, хватит». Она даже ценила их где-то глубоко, на уровне, не предназначенном для вскрытия. Но на фоне абсолютного, тотального безразличия Вай его усилия были каплей в море. Он пытался построить мост, в то время как Вай не просто стояла на другом берегу — она отрицала само существование реки. Что ею двигало? Не деньги — она их не ценила. Не статус — он был ей в тягость. Даже страх перед Кассандрой, казалось, лишь подливал масла в огонь. Ничего рационального. Никакой логики. «Она иррациональна, — фиксировала про себя Кейт. — Как погода. Как землетрясение». И с этой мыслью в ней зародилось нечто новое. Не злость. Не презрение. А странное, вязкое чувство, похожее на любопытство. Иногда Кейт ловила себя на том, что наблюдает. Не специально, а будто между делом — взгляд зацепится за линию плеч Вай, за то, как она стоит, как легко может отмахнуться от навязчивого одноклассника одним резким жестом. В этом было что-то дикое, грубое, но завораживающее. Сила без усилий. Уверенность без тренировок. В такие моменты в голове у Кейт звучал тихий, почти неприличный шепот: «А если бы я могла так? Просто встать, фыркнуть и уйти?» И тут же — резкий, внутренний удар, мгновенное самобичевание. «Глупость. Сентиментальность. Мусор.» Так прошёл еще год под одной крышей. Не мир, не перемирие, а тонкая, холодная война. Кейтлин научилась жить в этом режиме — с внутренним напряжением, которое не отпускало ни на минуту. Вай стала постоянным шумом её сознания, раздражающей гармонией фона, которую можно было не слышать, но невозможно заглушить. Она научилась существовать с этим, как учатся жить с хронической болью: не думая о ней постоянно, но всегда зная, что стоит сделать неловкое движение — и боль проснётся снова. И, как назло, миссис Уинтроп, заметила направление взгляда Кейтлин. — Это… — произнесла она, деликатно приподняв брови и поворачивая голову в ту же сторону, — ваша сестра? Вай в тот же миг разогнулась, толкнула себя от косяка и сделала шаг вперед — не к ним, а мимо, не удостоив никого ни взглядом, ни кивком, как будто все это общество не стоило даже поворота головы. Прошла по залу, бесшумно, но с тем особым напором, который невозможно не почувствовать и свернула в сторону кухни. Кто-то кашлянул. Кто-то отвёл взгляд. Кейтлин ощутила, как по спине прокатилась волна стыда — горячего, липкого, обжигающего. — Да, — произнесла она через силу, чувствуя, как в горле сжимается воздух. — Вайолет. Она... помогает на кухне. Это прозвучало слишком тихо, почти извиняюще. Миссис Уинтроп кивнула — одобрительно, почти покровительственно, словно услышала то, что ожидала: в каждой семье есть свои странные овцы, не так ли? — Прошу прощения, миссис Уинтроп, — сказала Кейтлин, вновь натянув идеальную улыбку. — Кажется, мне нужно ненадолго отлучиться. Не пополнить ли вам бокал вина, пока я буду отсутствовать? Получив кивок и одобрительную улыбку, она мягкими, бесшумными шагами направилась к арке, за которой скрылась Вайолет. Чем ближе она подходила, тем больше её лицо теряло маску вежливости. Под кожей кипело, в груди жгло, словно кто-то провёл ногтем по стеклу. Кухня встретила ее другим миром. Здесь пахло кофе и свежевымытой плиткой, но воздух был заряжен напряжением. Вай стояла спиной к ней у огромного холодильника, держа в руке банку с газировкой. Она не обернулась, но по напряжению в ее спине Кейтлин поняла — та знала, что она здесь. Они стояли в тишине, нарушаемой лишь тиканьем настенных часов. Две вселенные в одном пространстве. — Ты хоть понимаешь, — начала Кейтлин, голос дрогнул, но не сорвался, — что сейчас здесь, в гостиной, собрались двадцать человек, среди которых есть председатель фонда родителей? Вай медленно повернула голову. В её глазах не было ни капли раскаяния. Только скука. — Понимаю, — сказала она спокойно и сделала еще глоток. — И что? Эта фраза, брошенная так небрежно, была последней каплей. Она не была громкой, но отозвалась в Кейтлин гулким эхом, как щелчок по нерву. — «И что»? — повторила она, чувствуя, как пальцы сжимаются. — Тебе хоть раз приходило в голову, что твое поведение отражается на всей семье? — О, прости, — она повернулась к Кейтлин полностью, упершись руками в столешницу позади себя. Ее поза была вызывающе расслабленной. — Я забыла, что марионетка в кукольном театре. Должна ли я теперь репетировать улыбку перед зеркалом? Или просто стоять с идиотским выражением лица, как ты? Ярость, горячая и мгновенная, прилила к лицу Кейтлин. Она побагровела, чувствуя, как кровь пульсирует в висках. Все ее тщательно возведенные дамбы самообладания рухнули в один миг. Она сделала резкий шаг вперед, ее пальцы сжались в белые кулаки, губы уже готовы были выплюнуть все, что копилось месяцами. Но слова застряли в горле, не успев сорваться. Ее взгляд, устремленный в лицо Вай, скользнул вниз, на боковую линию ее шеи. И замер. Там, чуть выше воротника мятой рубашки, темнело сине-багровое пятно. Небольшое, но от этого еще более явное. Явное и неприличное. Засос. Мгновение — и мир Кейтлин перестал существовать. Весь её гнев, готовый вырваться наружу, внезапно замер. Лицо Вай — усталое, с синяками под глазами, с едва заметной тенью похмелья — оказалось сокрушительно живым и неприступным одновременно. Жар на щеках сменился ледяным онемением. Это было... Это было физическим, грубым доказательством жизни Вай за пределами этих стен. Жизни, о которой Кейтлин не знала и знать не хотела. Вайолет заметила её взгляд, заметила это мгновенное оцепенение. На губах у неё появилась ухмылка — сначала мелкая, потом шире, торжествующая, почти хищная. Она не отводила глаз, не прикрывала шею, наоборот, будто слегка повернулась, чтобы пятно бросалось в глаза. Кейт почувствовала, как воздух в груди стал тяжелым, вязким. Мозг будто завис между двумя импульсами — кричать или отвернуться. В этот момент из гостиной, приглушённо, но настойчиво, донёсся голос: — Кейтлин! — Кассандра звала её, ровным, безапелляционным тоном, в котором слышался не вопрос, а приказ. — Дорогая, подойди на минутку! Кейт моргнула, будто вынырнув из воды. Всё вокруг на мгновение обострилось — звон ложек в соседней комнате, тиканье часов, слабый гул холодильника. Она судорожно втянула воздух, пытаясь собрать обломки самообладания. Её руки дрожали, но она медленно выпрямилась, пригладила платье, натянула на лицо привычную маску сдержанности. Голос, когда она заговорила, звучал ровно, но каждое слово было выверено с усилием: — Мать потратила неделю на организацию обеда для членов благотворительного комитета. Минимум, что ты можешь сделать, — это не позорить её. Хотя бы сегодня. — О, я позорю её просто своим существованием, Кейт, — усмехнулась Вай. Её глаза блеснули, но усмешка уже не казалась дерзкой — Так что не переживай из-за мелочей вроде моего поведения. Кейтлин моргнула. Внутри всё сжалось — гнев, раздражение, стыд, даже что-то похожее на жалость. Она хотела ответить, но из гостиной снова прозвучало: — Кейтлин! — уже чуть громче, с нетерпением. Она сделала шаг назад, к двери. — Просто… — её голос стал тише, почти не слышен. — Просто постарайся сегодня не устраивать сцен. Пожалуйста. Она не ждала ответа. Даже не посмотрела на Вай — взгляд был направлен куда-то в сторону, как будто удержать равновесие теперь значило не смотреть вовсе. — Мне тоже не хочется здесь быть, — добавила она уже с порога. — Но иногда приходится делать то, что от тебя ожидают. Просто… перетерпи. Она обернулась к двери, сдержанно, по-деловому, и вышла в сторону голосов, света и чужих улыбок, оставив кухню и стоящую в ней сестру в полутени. Вай осталась неподвижной, с банкой всё ещё в руке. На лице её застыло выражение, в котором странным образом смешались усталость, замешательство и нечто неопределённое — словно она впервые за долгое время не знала, что сказать.

***

Обед начался с тихого, почти торжественного перезвона хрусталя. Гости — около двадцати безупречно одетых мужчин и женщин — расселись вокруг сияющего стола, где каждый прибор отражал свет люстры, словно драгоценный камень. Воздух был густ от запаха парфюма, вина и напряжённого старания казаться безупречными. Вай сидела ближе к концу стола, чуть в тени. Ее место было выбрано с точностью — не слишком близко, чтобы не привлекать внимание, и не настолько далеко, чтобы это выглядело демонстративно. Она не слушала. Или, вернее, пыталась слушать, но каждое слово Вандера отскакивало от затуманенного мозга, как горох от стены. Голова гудела, желудок тянуло неприятным холодом, а свет от люстры казался слишком ярким, будто кто-то специально выкрутил лампы на максимум. После вчерашнего организм протестовал против любого проявления жизни — особенно против таких, как «благотворительные обеды». Вандер, сидевший во главе стола рядом с Кассандрой, говорил уверенно, чуть громче, чем требовалось, чтобы перекрыть вежливый шорох беседы. Он рассказывал о «Проекте Гектор» — их общем детище, о том, как бизнес семьи превращается в «социальную инициативу». Его тон был тот самый — натянуто-добродушный, выверенный, как у актёра, заучившего роль перед зеркалом. — …и тогда мы с Кассандрой поняли, что ресторанный бизнес — это не просто прибыль, — говорил он, плавно жестикулируя. — Это логистика, ресурсы, управление потоками. Почему бы не использовать это, чтобы помогать людям? Так и родилась идея собирать продуктовые наборы и отправлять их в приюты, детские дома, социальные центры… Слова текли ровно, словно отрепетированные. Люди за столом кивали, кто-то улыбался, кто-то записывал что-то в блокнот, а Вай, опустив взгляд под стол, печатала сообщение в чат «Сопротивление Zaun». Вай: Туплю на каком-то благотворительном сборище. Пафоса больше, чем кислорода. Отец тут рассказывает, как он спасает мир, одним продуктовым набором за раз. Майло: Ха! Спроси, эти «наборы» включают «убойное пойло»? Для полного счастья нуждающимся. Клэггор: Держись, солдат. Представь, что ты на вражеской территории. Соблюдай маскировку. Она фыркнула, тихо, почти беззвучно, но женщина напротив — с безупречным пучком и жемчужными серьгами — приподняла бровь. Вай ответила ей ленивой, безучастной улыбкой и снова опустила взгляд на экран. Вай: Маскировка трещит по швам. На мне рубашка Вандера, я похожа на мальчика-рассыльного, который заблудился и сел не за тот стол. Кейтлин, кстати, выглядит так, будто ее только что распаковали с завода с пометкой «идеальная дочь». Она подняла глаза. Кейтлин действительно выглядела как с обложки семейного журнала: безупречная осанка, мягкая улыбка, взгляд, прикованный к отцу. Ни одного признака их перепалки. Вай знала — если бы не головная боль, она бы рассмеялась. Но сейчас любое движение отзывалось тупой болью где-то в затылке. Сквозь гул голосов, звон посуды и приглушённые смешки Вайолет вдруг поймала себя на мысли, что не чувствует ничего. Ни злости, ни раздражения. Только липкое равнодушие и тяжёлое похмельное оцепенение. Даже кофе, стоящий рядом, остывал нетронутым — запах от него лишь усиливал тошноту. Она опустила взгляд на экран. Майло: Если начнёшь терять сознание — отправь смайлик. Мы пошлём подкрепление. Вай: Не утруждайтесь. Думаю, я уже мертва. Просто тело ещё не в курсе. Вандер тем временем уже дошёл до цифр и процентов, уверенно рисуя в воздухе радужные перспективы своего проекта. Его голос звучал слаженно, уверенно, почти механически — каждая пауза, каждая улыбка были поставлены точно по ритму. Кассандра кивала в нужные моменты, её губы растягивались в идеальную, светскую улыбку, отточенную до миллиметра. Всё было гладко, безупречно — настолько, что от этой выверенности Вай стало ещё хуже. Она снова взглянула на телефон, лишь бы не смотреть на это представление. Клэггор: Ну и как там с той Патрисией? Ты так и не сказала. Вай: Хз. Вроде норм девчонка. Целоваться умеет. А так... пока не ясно. Майло: Да брось, она в тебя втюрилась по уши! После концерта только и говорила, какая ты крутая. «А вот Вай это…», «А вот Вай то…» Уголок губ Вайолет чуть дёрнулся, но прежде чем она успела ответить — что-то резко пнуло её под столом. Не больно, но достаточно, чтобы вздрогнуть. Телефон соскользнул с колен и едва не упал на пол. Она подняла глаза. Напротив сидела Кейтлин. Её лицо было безупречно невозмутимым, но взгляд — прямым, холодным, как выстрел. Её нога, всё ещё слегка прижатая к ноге Вай, ясно давала понять: «Хватит. Внимание.» Вай моргнула — и вдруг поняла, что в комнате стало подозрительно тихо. Слишком тихо. Она медленно подняла голову и ощутила на себе десятки взглядов. Все — гости, Кассандра, сам Вандер — смотрели на неё. Напротив сидел пожилой мужчина с серебряными волосами и безупречно выглаженным костюмом. Он смотрел с вежливым ожиданием, будто уже несколько раз повторил вопрос. — Простите… — выдавила Вай, чувствуя, как в лице вспыхивает жар. — Что вы сказали? Мужчина вздохнул — тихо, почти незаметно. — Ваш отец, — он кивнул в сторону сияющего Вандера, — упомянул, что у вас есть музыкальная группа. Я хотел узнать, не рассматривали ли вы возможность выступить с небольшим благотворительным концертом? Например, в детском онкоцентре. Это могло бы поднять дух маленьких пациентов. Мир на секунду качнулся. Вай почувствовала, как у неё пересохло в горле. Их музыка — в больнице? Их сырой, рваный панк с криками, матом и гитарой, расстроенной нарочно, чтобы звучать злее? Среди детей в стерильных палатах? Это звучало как издёвка. — Мы... мы не выступаем, — начала она, подбирая слова. — Наша музыка не совсем... для такой аудитории... — Вайолет просто скромничает, — перебил её голос Кассандры — мягкий, певучий, но со сталью в подложке. Улыбка, идеально любезная, не дрогнула ни на миллиметр. — — Конечно же, она и её группа с радостью примут ваше предложение. Это же прекрасная инициатива, правда, дорогая? Вай уставилась на мачеху. Несколько секунд она просто смотрела — немигающе, ошеломлённо, как зверь, которого прижали к стене. Сердце стучало в висках. Слова Кассандры были приговором, произнесённым ласковым голосом. Она открыла рот — хотела выстрелить чем-то резким, циничным, чем угодно, лишь бы не проглотить это, не подыграть. Но в тот момент кто-то снова ударил её под столом. На этот раз сильнее. Кейтлин. Её лицо оставалось таким же идеальным, но глаза — холодные, требовательные — смотрели прямо в душу. Незаметное движение подбородка, и Вай прочла всё, что не было сказано: «Не сейчас. Не здесь. Не позорь нас.» Обидное слово застыло на языке. Она сглотнула, чувствуя, как руки под столом сжимаются в кулаки до боли. Воздух стал густым, липким. Все ждали. И, наконец, Вай выдавила: — Да… конечно. С радостью. Это слово прожгло ей горло, как кислота. Кассандра удовлетворённо улыбнулась, обменялась с Вандером коротким взглядом — как будто они только что успешно справились с трудной, но нужной воспитательной сценой — и разговор снова ожил. Хрусталь звякнул, зазвучали новые темы, снова потекли фразы о партнёрствах, инициативах, возможностях. А Вай сидела неподвижно. Телефон лежал на коленях, экран мигал новыми сообщениями от друзей: Майло: Когда следующая встреча? Клэггор: Дай восстановиться после этой. Но пальцы не слушались. Она просто смотрела на экран, пока буквы расплывались перед глазами. Всё внутри гудело. Она медленно вдохнула, опустила голову и подумала: «Когда-нибудь я всё это подожгу.»

***

Вай сидела на продавленном диване в гараже их старой с Вандером квартиры, зажав в зубах карандаш, на коленях у нее лежала стопка исписанных и измолоченных листов. Ее правая нога нещадно тряслась, отбивая нервную, неслышную дробь по полу. Она пыталась написать песню. Более подходящую, которую можно спеть в детской больнице, глядя в глаза детям, а не пьяным слушателям Бруклинских клубов. Только вот выходило дерьмо. — "Маленькие герои"? — пробормотала она, перечитывая строчку и тут же перечёркивая её. — Прекрасно. Осталось добавить единорогов. — А может, "лучик надежды"? — предложил Майло, высунувшись из-под своего вечно разобранного мотоцикла, весь в масле. — "Лучик надежды, пробивающийся через серую тучку?" — подмигнул он. — Ты серьёзно? — Вай уронила голову в ладони. — Это же кошмар. — Ну а что ты хотела? — пожал плечами Клэггор, сидевший на перевёрнутом ведре. В руках он держал бас, не подключённый к усилителю, и лениво перебирал струны. — Детская песня — детские слова. — Детские слова, но не тупые! — взорвалась Вай. — Я не могу писать про радуги и тучки! У меня каждая песня — про то, как всё рушится, и как ты стоишь посреди развалин, пытаясь не сломаться. Вай просто застонала и провела руками по лицу, оставляя на щеках черные следы от графита. Она чувствовала себя предателем. Предателем самой себя, своей музыки, всего, во что она верила. В этот момент к дивану подошла Патрисия. В руках у нее были две дымящиеся кружки. Она молча поставила одну перед Вайолет, а с другой устроилась рядом, так близко, что их плечи соприкоснулись. Затем она без лишних слов положила голову Вай на плечо — жест простой, интимный и такой естественный, что у нее на мгновение перехватило дыхание. Патрисия взяла со стола несколько исписанных листов и принялась вчитываться, ее брови слегка сдвинулись. Вай, чувствуя тепло ее щеки через тонкую ткань футболки, снова отхлебнула чая. Он был горьковатым, крепким и очень сладким. Именно таким, как она любила. — А это... довольно неплохо, — наконец сказала Патрисия, тыкая пальцем в одну из строф. — Искренне. Без приторности. Вай горько усмехнулась. — Да, для подпольного клуба в Бруклине, полного таких же озлобленных лузеров, как я. А не для... — она махнула рукой, не в силах даже договорить. Из-под мотоцикла донёсся голос Майло: — Можно же просто сказать, что концерт отменяется. Болезнь, поломка, конец света — выбери любой вариант. Вай закрыла глаза. Картина была заманчивой. Но она помнила взгляд Кассандры. — Не можем, — тихо сказала она, открывая глаза и глядя на своих друзей. — Они... они меня просто сожрут. Вандер и так всегда на стороне Кассандры. Если я откажусь, она напоет отцу в уши, что Бруклин на меня плохо влияет, а он в свою очередь запретит мне сюда ездить. Это не про музыку. Это про то, чтобы поставить галочку. «Смотрите, какие мы прогрессивные, наша мятежная падчерица играет для больных детишек». Она с силой ткнула карандашом в чистый лист, будто хотела пробить его насквозь. — Так что придётся. Придётся придумать, как сыграть правду, не показав им ни единого осколка себя. Патрисия медленно подняла голову с её плеча. На миг между ними повисла тишина — глухая, как после последнего аккорда. Потом она заговорила, ровно, спокойно, но с той тихой силой, от которой у Вай вдруг кольнуло под рёбрами. — Там дети, Вай. Дети, которые каждый день живут рядом со смертью. — Она произнесла это без жалости, как факт, тяжёлый и настоящий. — Они знают больше, чем мы с тобой. Они видели, как уходит жизнь — не на сцене, не в кино, а в соседней палате. Им не нужна фальшь. Не нужны красивые слова. Они сразу услышат, если ты поёшь не из боли, а из долга. Она замолчала, потом продолжила чуть тише, и её голос стал почти шёпотом: — Знаешь, когда я была там волонтёром, один мальчик сказал мне: «Хуже всего, когда взрослые делают вид, что всё нормально». Он говорил это без злости — просто устало. Как будто устал от чужих улыбок больше, чем от капельниц. Она опустила взгляд на исписанные листы. — Ты ищешь, как спрятать себя, но, может, именно тебя им и нужно услышать. Не твою роль, не "бунтарку с гитарой" а тебя настоящую. Сломанную, злую, живую. Потому что, если ты выйдешь и споёшь честно — хоть один аккорд, хоть один куплет — им будет легче дышать. Ты покажешь, что боль можно выдержать. Что она не делает тебя чудовищем. Патрисия подняла взгляд. В нём не было жалости — только понимание и какая-то тихая вера, которой Вайолет так давно не чувствовала от других. — Не прячь свои трещины, Вай. — Её голос стал почти ласковым. — Иногда именно через них и проходит свет. Слова повисли в воздухе, как вибрация последней струны. Вай сидела, не двигаясь. Её пальцы всё ещё сжимали карандаш, но теперь он не дрожал. В груди было что-то новое — не злость, не усталость, а странное, неуклюжее облегчение. Она тихо выдохнула. — Через трещины... — повторила она, будто пробуя вкус этих слов.

***

Воздух в больничном конференц-зале пах антисептиком, старой мебелью и легкой нотой тревоги. Комната была безликой: бежевые стены, складывающиеся стулья, поставленные полукруглом, и небольшое возвышение сцены. Именно на этой сцене «Сопротивление Zaun» разворачивало свой нехитрый скарб. Вай, в своей серой майке-топе, широких джинсах с протертыми коленями и кепке, заломленной козырьком назад, возилась с барабанной установкой. Она с силой закручивала винт на стойке тарелки, ее движения были резкими, отточенными, но в них читалась привычная для этого места скованность. — Левосторонняя, говорил же, — бросил ей Майло, пропуская кабели. Он сам был на удивление собран, в относительно чистой футболке и без привычного слоя машинного масла. — Знаю, — буркнула Вай, переставляя педаль бас-барабана. — Не учи ученого. Клэггор, монументальный и спокойный, настраивал бас-гитару, издавая тихие, гудящие ноты. Его присутствие было подобно скале, вокруг которой бились волны общего напряжения. По залу тем временем сновали представители благотворительного фонда — мужчины и женщины в строгих костюмах, с бейджами и неизменно ровными улыбками. Они разговаривали вполголоса, будто боялись потревожить воздух, в котором уже витало ожидание. Их взгляды скользили по группе с тем особым сочетанием настороженности и вежливого интереса, с каким смотрят на диких животных в зоопарке. Вай чувствовала эти взгляды кожей. Им казалось, будто они видят экзотику: «уличную девчонку», попавшую на благотворительное мероприятие. Она ощущала себя как под увеличительным стеклом — слишком яркой, слишком грубой, слишком настоящей для этих бежевых стен. К ней подошла одна из организаторов — ухоженная женщина с идеальной укладкой и жемчужными серьгами. — Девочки, мальчики, все хорошо? Нужна помощь? — спросила она сладковатым, профессионально-заботливым тоном. — Мы справимся, — коротко бросила Вай, даже не поднимая головы. — Отлично, отлично, — женщина неуверенно улыбнулась. — Просто помните, аудитория... особенная. Дети быстро устают. И громкость, пожалуйста... — Мы все обсудили, — на этот раз вмешался Клэггор своим низким, умиротворяющим голосом. — Будем аккуратны. Женщина кивнула и отошла, продолжая следить за ними, как куратор за непредсказуемыми подопечными. — Ребята, привет! Вай вздрогнула, чуть не уронив барабанную палочку, которую как раз вертела в пальцах. Она обернулась. В дверном проеме конференц-зала стоял Вандер. Он был не в деловом костюме, а в простых темных джинсах и свитере, и выглядел немного потерянным и неуместным в этой больничной обстановке. Его взгляд скользнул по расставленной аппаратуре, по Клэггору с бас-гитарой и Майло, замершему с микрофонным кабелем в руках, и наконец остановился на Вай. — Пап? — удивилась она, опуская палочку. — Что ты тут делаешь? У тебя же сегодня важные переговоры. — Я...я перенес их. — Вандер смущенно провел рукой по затылку. — Решил заглянуть к вам. Поддержать. Он сделал несколько шагов внутрь, его массивная фигура казалась еще больше в этом небольшом помещении. Он внимательно, с каким-то новым, непривычным интересом оглядывал их скромную аппаратуру. — Ничего себе, — проговорил он, глядя на ударную установку. — Это ж надо все это собрать. А это что, усилитель? Мощный? Майло, обычно такой болтливый, лишь кивнул, смотря на Вандера с тем же удивлением, что и Вай. — Да, — коротко ответила Вайолет, все еще не в силах поверить, что он здесь. — Вроде того. Воцарилась неловкая пауза. Шум за спиной — шаги и голоса фонда — казалось, стих. Было только они, ее отец, и музыкальное оборудование. — Вы... — Вандер снова заговорил, запинаясь. — Вы не волнуетесь? — Бывало и похуже, — ответила Вай, пожав плечами. Голос прозвучал хрипловато, чуть глуже обычного. — А я... волнуюсь, — тихо признался он. Его глаза остановились на ней, и в этом взгляде не было ни тени раздражения, ни привычного усталого контроля. Только тревога и... благодарность. Настоящая, невыговоренная. Он чуть улыбнулся. — Горжусь, что ли. Не знаю даже, — выдохнул он. — Спасибо, что согласилась. Для детей— это важно. Для меня тоже. Он сделал короткую паузу, словно хотел добавить ещё что-то, но передумал. — Удачи тебе, малая. Он кивнул Клэггору и Майло, потом снова посмотрел на Вай — будто запоминал её — и вышел, прикрыв за собой дверь. Тишина вернулась, но теперь она была другой — мягкой, плотной. Вай стояла неподвижно, глядя в пустой проём. В груди что-то сдвинулось, медленно, тяжело, будто старый замок, наконец, поддался. Он пришёл не по просьбе Кассандры. Не ради имиджа, не ради галочки в отчёте фонда. Он пришёл сам. И сказал, что гордится. Пусть неуверенно, но всерьёз. — Вау, — выдохнула Патрисия, сидевшая в первом ряду, с кружкой уже остывшего кофе. — Это был... твой старик? — Да, — тихо сказала Вай, не отводя взгляда от двери. — Это был он. Она медленно повернулась обратно к барабанам, взяла палочку и с новой, странной решимостью отрегулировала высоту тарелки. Может, сегодня всё действительно будет не так уж и плохо. Двери конференц-зала распахнулись, и в помещение начали входить зрители. Это было не похоже ни на один их предыдущий концерт. Не было толкотни, громких возгласов и вспышек зажигалок. Была тихая, организованная процессия, от которой у Вай сжалось сердце. Медсестры и волонтеры вводили детей, осторожно и бережно. Кто-то шел сам, неуверенно держась за чью-то руку, его лицо было бледным и уставшим. Кого-то везли в инвалидных колясках, укрытых пледами. Некоторые несли с собой капельницы на стойках, словно немые свидетельства их личной войны. В их глазах не было дикого азарта фанатов, но горел иной огонь — любопытство, настороженность, а у кого-то и слабая, но упрямая надежда на то, что сейчас произойдет что-то, что вырвет их из больничной рутины хоть на час. И тут в зал, словно черные жуки на пир, втиснулась еще одна группа — репортеры с камерами и диктофонами. Вай закатила глаза так сильно, что чуть не увидела собственный мозг. — Неужели без этого никак? — прошипела она себе под нос, отворачиваясь от вспышек. Их появление, однако, было лишь прелюдией. Вслед за журналистами в зал вошла Кассандра с какой-то женщиной. Ее приход был обставлен с тем самым, привычным для нее изяществом. Легкая улыбка, безупречный костюм, волны одобрительных шепотов и кивков от представителей фонда. Рядом с ними, тенью, шла Кейтлин, такая же безупречная и не по-детски серьезная. Мужчина, пригласивший Вай выступить, тут же устремился к сенатору. — Сенатор Кирамман, рад вас видеть! Спасибо, что нашли время и помогли с организацией, — он пожал ей руку с подобострастием, которое Вайолет всегда находила отвратительным. — Всё для общего блага, Чарльз, — сладко ответила Кассандра, не отводя от него безупречной улыбки. Но её взгляд уже скользнул по залу, точно прожектор, пока не остановился на Вай. Она поймала её глазами и сделала едва заметный, но бесспорный жест: «Подойди сюда». Сжав зубы, Вай спрыгнула со сцены. Пол казался слишком ровным, слишком чистым — как пол в операционной, где вот-вот начнётся вскрытие. Каждый шаг отзывался в теле раздражением. Она чувствовала взгляды — детей, волонтёров, репортёров, — и каждый из них был как укол под кожу. — Вайолет, — встретила её Кассандра. Голос — тихий, но острый, как лезвие скальпеля. — Познакомься, это миссис Эванс, глава попечительского совета фонда. Пожилая женщина с внимательными глазами кивнула, улыбнувшись вежливо и без капли тепла. Кассандра же положила руку Вай на плечо. Жест выглядел любезно, почти матерински, но пальцы сжались с такой силой, что Вай почувствовала, как под тканью футболки напряглась кожа. — Это моя падчерица, Вайолет, — произнесла она с мягкой интонацией, идеально выверенной для публики. — Именно её группа сегодня подарит немного радости нашим маленьким героям. — Очень мило с вашей стороны, дорогая, — сказала миссис Эванс. Вай кивнула, чувствуя себя чучелом, выставленным за стеклом. — Мы просто играем музыку, — пробормотала она, стараясь не смотреть ни на Кассандру, ни на миссис Эванс. — Скромничает, — сладко, почти певуче добавила Кассандра, слегка сжав её плечо, будто ставя невидимую печать. — Ну, иди, дорогая. Готовься. Она мягко, но непреклонно подтолкнула Вай прочь и тут же повернулась к дочери: — Кейтлин, будь добра, займи нам места. Я догоню. Девушки пошли в сторону сцены. Объектив камеры где-то сбоку поймал их в одном кадре — две сестры, одна в идеально выглаженном пиджаке, другая в старых джинсах и кепке, и обе — как два полюса, вынужденные изображать гармонию. — Что, пришла послушать наконец-то настоящую музыку? — язвительно бросила Вай, даже не глядя на неё. Кейтлин, не замедляя шага, бросила на нее взгляд через плечо. В ее глазах не было ни злости, ни смущения — лишь холодная, кристальная ясность. — С каких пор, — произнесла она ровным тоном, — ор в микрофон и стук по тарелкам считается хорошей музыкой? Я здесь, потому что мама считает, что наша семья должна демонстрировать единство на публике. Ее слова, холодные и точные, повисли в воздухе. Вай уже открыла рот, чтобы парировать, найти что-то, что задело бы эту ледяную стену, но их прервал низкий, спокойный голос Клэггора, доносящийся со сцены. — Вай, — позвал он, уже стоя у своего баса. — Идем, начинаем. Вайолет задержала взгляд на Кейтлин на секунду дольше, сжимая челюсти. Затем что-то буркнув себе под нос — неразборчивое, обрывчатое проклятие, направилась к сцене.

***

Кейтлин сидела рядом с матерью и Вандером в первых рядах. На коленях — сложенные руки, спина прямая, взгляд устремлён на сцену, где пока суетились организаторы. Всё выглядело идеально — как всегда. Как должно быть. На сцене стояла Вай. Темные джинсы, кепка, оголенные руки — полная противоположность всему, что окружало Кейтлин. Даже рядом с безупречными белыми стенами она казалась пятном — ярким, живым, неправильным. И от этого пятна невозможно было отвести глаз. Сколько она уже сидела? Пол часа? Час? Кажется, вечность. Бесконечные речи членов фонда тянулись как вязкая патока. Слова «вклад», «миссия», «социальная ответственность», «сенатор Кирамман» сыпались из микрофона с безупречной интонацией. Зрители улыбались, хлопали, делали вид, что чувствуют благодарность, хотя на самом деле просто ждали, когда можно будет уйти. Кейтлин знала это — потому что сама ждала. И вот — наконец — ведущая с идеальной укладкой произнесла с профессиональной улыбкой: — А теперь, дорогие друзья, для вас сыграет группа «Сопротивление Zaun»! Аплодисменты были вежливыми, короткими, как будто кто-то по привычке нажал нужную кнопку. Кейтлин почувствовала, как рядом напряглась Кассандра. Её плечи слегка выпрямились, подбородок приподнялся — она словно мысленно держала Вай на прицеле. Вайолет вышла вперёд. Сделала шаг к микрофону. Она выглядела собранной, но только снаружи. Кейт заметила, как та сжала кулак, потом разжала. Как глубоко вдохнула, словно собиралась прыгнуть с высоты. — Боже, — прошептала Кассандра, почти не разжимая губ. — Только бы без выходок. Кейтлин не ответила, но ее собственные плечи напряглись. Майло и Клэггор уже стояли с гитарами, на лицах — сосредоточенность. Несколько детей в инвалидных креслах впереди подняли головы, заинтересованно глядя на сцену. Вай откашлялась. Звук гулко ударился в микрофон, отразился от стен, и зал на миг стих. Она посмотрела прямо в зал — не на прессу, не на родителей, не на Кейтлин. На детей. И, к удивлению Кейтлин, заговорила. — Эй, — хрипло сказала она, чуть наклонившись к микрофону. — Я не умею говорить красиво. И мне сказали, что надо сказать что-то вдохновляющее. Типа «всё будет хорошо», «держитесь»... ну, вы знаете. Она усмехнулась, но в её усмешке не было насмешки — только какая-то открытая, живая растерянность. — Но мне кажется, вы уже слышали это тысячу раз. И, наверное, вы устали от вранья. Несколько взрослых в зале неловко переменились в креслах. Кто-то кашлянул. Кассандра напряглась сильнее, её пальцы сжались на коленях, словно она могла силой воли заставить девочку замолчать. А Вай продолжала, будто не замечая. — Я не волонтёр, не врач, не ваш родитель. Я просто... я человек, которому тоже бывает больно. А иногда — очень больно. Она посмотрела на девочку с бритой головой в первом ряду и вдруг улыбнулась — искренне. — Так что, если вам когда-нибудь захочется кричать, злиться, бить по стене — делайте это. Это не слабость. Это значит, что вы живы. Кейтлин почувствовала, как по спине пробежал ток. Эти слова были грубоваты, неуместны для благотворительного мероприятия, но в них было... что-то настоящее. — Эта песня, — добавила Вай, поднимая взгляд, — не про то, что всё хорошо. А про то, как найти в себе силы просто послать все к черту и... прожить еще один день. Даже если для этого нужно просто... дышать. Она не стала больше ничего говорить. Просто кивнула Майло и Клэггору и отошла к барабанной установке. Никаких слащавых улыбок, никаких обещаний. Только тишина перед бурей.Она кивнула Майло. Кейт знала, что сейчас будет — Вай с её шумом, грязной лирикой и дешёвой бравадой. С её вечно сжатыми кулаками и отточенной позой "против всех". Кейтлин приготовилась к неприятному звуку — не то чтобы с раздражением, скорее с холодной любезностью, той, что вырабатывается после сотен скучных благотворительных вечеров. Первый аккорд ударил в зал, будто удар сердца. Не громко — но мощно. Кейт вздрогнула. Музыка нарастала медленно, будто кто-то раскручивал старый, хрипящий магнитофон. Майло шагнул к микрофону. Кейтлин ожидала крика, как на тех видео, что когда-то видела украдкой в интернете. Но вместо этого он начал петь — хрипло, неуверенно, немного мимо нот, но в его голосе было что-то живое, не прилизанное. Я просыпаюсь в тишине, где окна — это стены, и небо — это лампа, что гудит над головой. Я думаю, что силы нет, но кто-то шепчет — «дыши». И я дышу. И пусть хрипло, но все еще живой. Сначала Кейтлин просто наблюдала, отстранённо, с тем самым снисходительным спокойствием, с которым смотришь на школьное выступление: мило, стараются, но без глубины. Но потом — что-то изменилось. Ребёнок в инвалидной коляске на первом ряду поднял голову. Девочка с платком на голове зажала пальцы в подлокотник, будто боялась упустить ритм. Кто-то тихо притопывал ногой. Кейтлин заметила это, и её взгляд невольно вернулся к сцене. Вай сидела за барабанами, и на секунду казалось — не она управляет ритмом, а ритм управляет всем вокруг. Каждый удар — будто сердце, которое отказывалось сдаваться. Майло тянул строчку: Мир трещит, но мы — еще не пепел, не сдались, не ушли в молчание. Пусть нас не слышат — зато мы шумим. А шум — это тоже дыхание. На последних словах Клэггор добавил басовую линию — тяжелую, будто шаги огромного сердца. Музыка набрала силу, но не громкость. Она не оглушала — она окутывала. Это был панк, лишённый бравады, но наполненный голой, почти священной уязвимостью. Кейт вдруг поняла, что сидит, не мигая. В горле стоял ком, а пальцы, сжатые на коленях, дрожали. Рядом мать сохраняла идеальное выражение лица — улыбка ровная, глаза чуть прищурены, всё под контролем. Только кисти её рук на коленях побелели от напряжения. Песни сменяли одна другую, как приливы — то обрушиваясь на зал тяжелыми волнами звука, то уходя вглубь, оставляя за собой чистую, хрупкую тишину, похожую на дыхание. Музыка словно захватила пространство — стерильный, больничный зал вдруг перестал быть залом. Люминесцентный свет казался мягче, стены — дальше. Всё стало живым, дышащим, будто сама боль, накопленная в этом месте, нашла себе голос. Кейтлин уже не сидела прямо, как в начале. Она слегка подалась вперед, локти на коленях, ладони сцеплены. Она не заметила, как перестала анализировать. Она просто смотрела. В какой-то момент Вандер, сидевший в соседнем кресле, тихонько ткнул её локтем в бок. Кейт вздрогнула и повернулась. Он улыбался. Не своей обычной, дипломатической улыбкой, а настоящей — открытой, почти мальчишеской. Глаза у него блестели. — Смотри, — сказал он с каким-то горделивым восторгом, наклоняясь к ней. — Сейчас будет соло. Вай сняла кепку. Кейтлин снова перевела взгляд на сцену. Вай действительно сняла кепку. Волосы, потемневшие от пота, прилипли к вискам. На лице — ни грамма позы, только сосредоточенность и глухая, бешеная решимость. Она чуть опустила голову, коротко вдохнула — и ударила. Первый акцент — как выстрел. Второй — будто глухой удар сердца. Потом ритм закрутился, превратившись в лавину. Её руки двигались молниеносно, но точно. Каждое движение — будто отдельный штрих в огромной картине, которую она писала прямо сейчас, не кистями, а звуком. Она била по барабанам, как будто пыталась вырваться — из себя, из мира, из всех этих стен и ожиданий. Пот стекал по шее, по плечам, по открытым рукам, на свету кожа блестела, как металл под дождём. Зал притих. Даже аппаратура, казалось, боялась выдать лишний шум. Вай не видела никого — ни публики, ни друзей, ни свою семью первом ряду. Она играла для кого-то невидимого, где-то внутри — может, для той самой себя, которую когда-то потеряла. Каждый удар — будто разговор с собственными демонами. Каждый переход — как вздох. И вот — последний ритм. Удар. Пауза. Эхо прокатилось по стенам, будто не желая умирать. Тишина была такой густой, что можно было расслышать, как кто-то в зале всхлипнул. Потом — аплодисменты. Настоящие. Не сдержанные, не вежливые. Рваные, живые, с выкриками, с криками восторга. Дети хлопали, смеялись, кто-то поднял руки. Кейтлин чувствовала, как внутри всё дрожит — не от звука, а от того, что она только что увидела.

***

Сцена утонула в хаосе — радостном, шумном, живом. Дети тянулись к сцене, кто-то кричал: «Ещё одну!», кто-то просто хотел дотронуться до гитар, к барабанам, к Вай. Камеры вспыхивали со всех сторон, свет лился потоками, и весь этот стерильный больничный зал будто ожил, наполнившись дыханием настоящей жизни. Организаторша, сияющая, с микрофоном в руке, перекрикивала шум: — Это была группа «Сопротивление Zaun»! Давайте поблагодарим их за этот невероятный подарок! Аплодисменты и крики восторга перекрыли даже гул усилителей. Майло, Клэггор и Вай переглянулись — вымотанные, вспотевшие, но ослепительно живые. И тут, из-за спин волонтёров, буквально влетела Патрисия. Она бросилась к Вай, стиснула её в объятиях, так крепко, что у той чуть не вылетели палочки из рук. — Это было охрененно! — выпалила она прямо ей в ухо, и голос её дрожал, будто она сама только что стояла на сцене. — Ты слышала, как они кричали? Ты это сделала, Вай! Ты... — она не закончила, просто засмеялась и прижала Вай ещё сильнее. Вай, ошарашенная, растерянно усмехнулась — и прижала девочку в ответ. — Спасибо, — выдохнула она ей в волосы. — За всё. Но этот хрупкий момент, как всегда, разрушил ледяной голос Кассандры. — Девочки, если у вас всё, — произнесла она безупречно ровным тоном, и даже сквозь доброжелательную улыбку чувствовался приказ. — Нам нужно сделать несколько снимков для прессы. Она подошла ближе, излучая сдержанное недовольство. Её взгляд на долю секунды остановился на Патрисии — и этого было достаточно, чтобы воздух вокруг похолодел. Патрисия не двинулась. Её глаза — темные, упрямые — встретились с холодным взглядом сенатора. Фотограф, суетливый человечек с тремя камерами на шее, пытался построить всех для памятного снимка. Началась неразбериха — дети переговаривались, смеялись, не слушая указаний. В этой суматохе Вай, Майло и Клэггор неожиданно оказались в самом центре будущего кадра, оттесненные общим движением. Они стояли кучкой, немного потерянные — три черных пятна на фоне светлых стен. И тут, к всеобщему удивлению, к ним присоединился Вандер. Он мягко, но уверенно прошел через небольшую толпу и встал между парнями. Он положил им руки на плечи — широкую ладонь на мощное плечо Клэггора, другую — на костлявую ключицу Майло. Жест был простым, почти отеческим. На его лице все еще читались следы недавних эмоций. — Вы, ребята, сегодня были просто огонь, — сказал он тихо, чтобы не слышали посторонние, но так, чтобы все трое услышали. — Честно. Здорово. Майло, обычно такой ершистый, расплылся в широкой, счастливой ухмылке. — Вандер, да мы просто... — он замялся, не находя слов, и просто ткнул себя в грудь, — ...играли от души! Вай смотрела на отца, и на секунду каменная стена внутри нее дала трещину. В его глазах была простая, грубоватая гордость. И в этот миг, она почувствовала что-то вроде тепла. Микроскопическое. Мимолетное. Но настоящее. Вандер встретил ее взгляд и подмигнул. Быстро, почти незаметно. Словно говоря: «Наши». Патрисия, которая все это время молча стояла рядом с Вай, чуть в стороне, просто взяла ее за руку. Нежно, но твердо. Ее пальцы, тонкие и прохладные, сомкнулись вокруг ее запястья. Вудс сжала её в ответ, чувствуя, как между ними бьётся общий ритм — как будто барабаны всё ещё звучали где-то под кожей. Но идиллия длилась недолго. К ним быстрыми шагами подошла одна из организаторш, женщина с планшетом и озабоченным выражением лица. — Прошу прощения, — вежливо, но твердо обратилась она к Патрисии, — не могли бы вы встать вот здесь, рядом с этим молодым человеком? — Она указала на Клэггора. — Нужно немного разрядить центр, а вы... — ее взгляд скользнул по фиолетовым прядям Патрисии и ее косухе, — вы создаете цветовой акцент. Патрисия, не выпуская руки Вай, подняла бровь, но прежде чем она успела что-то сказать, организаторша уже взяла ее под локоть и мягко, но настойчиво повела в сторону, к Клэггору, который смотрел на происходящее с немым недоумением. Вай осталась стоять одна, чувствуя, как на ее ладони, только что согретой прикосновением Патрисии, теперь лежит холодный воздух. И тогда организаторша, уже набравшись смелости, обратилась к Кассандре. — Сенатор Кирамман, не сочтите за труд... Могли бы вы с дочерью встать вот здесь, рядом с Вайолет? Чтобы подчеркнуть... семейную целостность. Для прессы. — Конечно, — ее голос прозвучал безупречно ровно. Она легким движением подозвала Кейтлин, и та, с лицом, выражавшим смесь долга и внутреннего сопротивления, подошла и встала рядом с Вай. Их плечи почти соприкасались. — Прекрасно! Идеально! Улыбочки! — кричал фотограф. Вспышки камер одна за другой ослепляли зал. Вайолет ощущала жар софитов, дрожь от барабанов, которая все еще не ушла из пальцев, и восторг — настоящий, необузданный, обжигающий. Ее сердце билось слишком быстро, щеки горели, и на лице расплылась дерзкая, безумно счастливая улыбка — она чувствовала себя живой. Вудс чуть наклонилась к Кейтлин, не меняя широкой улыбки. — Кажется, наш «ор», как ты говорила, все-таки кого-то тронул, — прошептала она, и в голосе ее звенело торжество. Кейтлин закатила глаза с таким мастерски отточенным презрением, что этого хватило бы на десяток уроков актерского мастерства. Она смотрела прямо перед собой в объектив, сохраняя безупречную улыбку для прессы. — Они аплодировали тексту песен, а не вокалу, — холодно парировала она, глядя прямо в объектив камеры с безупречной улыбкой. — Есть разница. Случайное попадание в нужную ноту не делает вас музыкантами. — Ой, как больно! — Вай притворно потерла грудь, но ее глаза смеялись. — А я и не знала, что ты такой искушенный критик. Может, выдашь нам рецензию? — Это было примитивно, грубо, но с намеком на глубину, — не моргнув глазом, ответила Кейтлин. — А твоя глубина вся в том, чтобы молча и идеально сидеть на стуле? — Вай ехидно окинула ее взглядом с ног до головы. — Поздравляю, ты великолепно справляешься с ролью мебели. — Я выполняла социальную обязанность, — сквозь зубы процедила Кейтлин, ее щеки слегка порозовели. — В отличие от некоторых, я умею сохранять лицо и не поддаваться на... первобытные инстинкты. — Первобытные инстинкты? — Вай покачнула головой, насмешливо. — Это называется искренность. Тебе бы попробовать. Это было уже слишком. Терпение Кейтлин, и так висевшее на волоске, лопнуло. Она резко повернула голову, и ее голубые глаза, обычно такие холодные, вспыхнули яростным, живым огнем. — Заткнись, — прошипела Кейтлин. — Просто заткнись. И в тот же миг Кейтлин, сохраняя идеальную улыбку для камер, с максимальной силой и точностью наступила Вайолет на ногу острым каблуком своей туфли. Боль, острая и внезапная, пронзила стопу Вай. Она ахнула, но тут же стиснула зубы, чтобы не выдать себя. Ее улыбка на фото превратилась в оскал. Она посмотрела на Кейтлин, которая уже снова смотрела в камеру с видом невинной овечки. Но Вай увидела, как пальцы девочки слегка сжались, пытаясь превести чувства в порядок. — Ладно, ладно, — протянула Вудс, нарочито сладко. — Улыбайся камерам, сестренка. А то все решат, что мы на самом деле терпеть друг друга не можем.