Правила ненависти

День свадьбы был таким же безупречным и холодным, как и сама Кассандра. Солнце палило над Манхэттеном, но его свет казался Вай искусственным, подобным софитам. Девочка стояла в своей комнате в пентхаусе Кассандры, глядя на отражение в огромном зеркале. Платье было идеальным. Именно таким, какое могла бы выбрать Кассандра Кирамман для своей новой падчерицы. Цвета слоновой кости, с высоким воротником и изящными рукавами-фонариками. Оно сидело безупречно, подчеркивая ее худощавую, еще не сформировавшуюся фигуру, превращая ее в хрупкую фарфоровую куклу. Каждый шов, каждая складка лежала безупречно. И от этого Вай хотелось выть. Ее обычно непослушные, ярко-красные волосы были уложены в сложную, гладкую прическу, с которой не торчало ни единой прядки. Они лежали тяжелым, чужеродным грузом на ее голове. Лицо, обычно оживленное гримасами или яростью, было бледным и неподвижным, как маска. Даже веснушки, которые Вандер всегда называл «золотой пылью», казалось, поблекли. Но самое ужасное — были ее глаза. Серые, всегда такие живые — полные огня, озорства или гнева — теперь были пусты. Они смотрели на свое отражение без всякого выражения, словно видели не себя, а призрака, запертого в этом изысканном, бездушном наряде. Она чувствовала себя чучелом. Экспонатом на выставке под названием «Новая, улучшенная семья Вудс-Кирамман». За дверью слышалась оживленная суета — последние приготовления, приглушенные голоса организаторов. Вай не участвовала в этом. Она была просто живым аксессуаром, который должен был стоять с правильным выражением лица. Тихий стук в дверь заставил ее вздрогнуть, но не изменил выражения ее лица. — Дочка? Можно? — Голос Вандера звучал неуверенно, почти робко. Она не ответила. Дверь скрипнула, и в комнату вошел он. Его взгляд, полный надежды и тревоги, нашел ее в зеркале. — Милая... — начал он, его голос прозвучал неестественно громко в тишине комнаты. Она не обернулась, продолжая смотреть на их отражения в зеркале — он, большой и неуклюжий в торжественном смокинге, и она, застывшая статуя в белом. — Ты прекрасно выглядишь, — сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная нежность, смешанная с виной. — Как невеста, — парировала Вай, и ее голос был плоским, как поверхность озера в безветренный день. Он вздохнул и подошел ближе. Его рука тяжело легла ей на плечо. Она почувствовала, как напряглись ее мышцы. — Вай... сегодня важный день. Постарайся, а? Ради меня. Она наконец повернула голову и встретилась с ним взглядом. В ее серых глазах не было ни злости, ни слез. Только пустота. — Я здесь, не так ли? — спросила она. — Я в этом платье. Я буду стоять и улыбаться. Что-то еще? Вандер сглотнул, его пальцы слегка сжали ее плечо. Он выглядел так, будто готовился подписать самый тяжелый контракт в своей жизни. — Вообще-то... есть кое-что. — Он потянулся свободной рукой к своему нагрудному карману. — Кассандра считает... что для прессы было бы хорошо... символично... если вы с Кейтлин пройдете перед невестой и разбросаете лепестки роз на ковровой дорожке. Воздух в комнате застыл. Вай не шелохнулась, но Вандер почувствовал, как под его ладонью ее плечо стало жестким, как сталь. Она медленно, очень медленно перевела взгляд с его лица на их отражение в зеркале — на эту фальшивую, нарядную картинку. Разбрасывать лепестки. Как ангелочки. Как приглашенные актеры в спектакле о счастливой, объединенной семье. Последний, идеальный штрих для фотографов. Это было даже не унижение. Это было стирание. Превращение ее из живой, дышащей ненавистью дочери в милую, безмолвную деталь декораций. Она ждала, что внутри нее поднимется знакомая волна ярости, что она взорвется, сорвет с себя это платье, разорвет его в клочья. Но ничего не пришло. Только пустота стала глубже, холоднее, абсолютнее. Она снова посмотрела на него, и в ее пустых глазах он прочитал что-то более страшное, чем гнев. Безразличие. — Хорошо, — просто сказала она. Он моргнул, не веря. — Вай... милая... — Я сказала, хорошо, — повторила она, ее голос был чистым и ровным, как отполированный лед. — Я надела платье. Я буду улыбаться. Я разбросаю лепестки. Я сделаю все, что нужно для твоего... для нашего будущего. Она мягко, но неумолимо освободила свое плечо из-под его руки. — Тебе лучше идти. Невеста не должна ждать. Вандер постоял еще мгновение, его лицо было искажено мучительной смесью облегчения. Он попытался поймать ее взгляд, но она уже отвернулась к зеркалу, снова глядя на свое отражение — на незнакомку в белом платье. Он тихо вышел, закрыв за собой дверь. Вай дождалась, пока звук его шагов не затих в коридоре. Затем она подошла к окну. Внизу, у входа, уже толпились гости, папарацци, черные лимузины. Скоро она выйдет туда. Возьмет в руки позолоченную корзинку с лепестками роз. И будет шагать перед той женщиной, которая отняла у нее отца, а рядом с ней будет идти ее молчаливая, идеальная тень.

***

Лимузин был тихим и плавным, как ладья, плывущая по асфальтовой реке. Внутри пахло кожей и дорогим парфюмом Кассандры. Вай прижалась лбом к прохладному стеклу, но вид сверкающего, чужого Манхэттена за окном лишь усиливал тошнотворное чувство отчуждения. Ее пальцы лихорадочно мелькали по экрану телефона, единственному окну в ее настоящую жизнь. Чат: «Сопротивление Zaun» Вай: Не переживаю. Просто хочу сжечь этот лифчик. Он меня душит. Майло: Эй, не одна ты страдаешь. Клэггор собирается на выпускной бал с Джесикой из параллели. Вай: Чтооооо? Клэггор: Майло, она только предложила пойти с ней. Майло: «Только предложила», ага. У нее так глазки блестели. Ты ей давно вскружил голову. Клэггор: Отстань. Я еще не решил. Вай: Решай быстрее, романтик. А то как всегда уведут девченку в последний момент. Клэггор: Ладно, ладно... Кстати, Вай, как неделя на Манхэттене? Вай: Если бы у меня был хоть один шанс, я бы умчала к чертовой матери. Майло: Все так плохо? Вай: Ребята, это не дом. Это стерильная, бездушная коробка с видом на город. Тут нет души. Нет жизни. Только правила. Клэггор: Какие? Вай: Тут нельзя есть в своей комнате. НЕТ. НЕЛЬЗЯ. ЕСТЬ. В СВОЕЙ. КОМНАТЕ. Клэггор: Ты чего? Это базовое право человека! Вай: Я пронесла бутерброд. Оставила крошку. Кассандра вызвала клининговую службу. КЛИНИНГОВУЮ. СЛУЖБУ. ДЛЯ ОДНОЙ КРОШКИ. Майло: Гонишь? Вай: Ребята, я не шучу. А еще тут на завтрак подают еду в тарелках, которые называют "салатниками". Это тарелка, блин. Маленькая тарелка. Майло: А суп ты из блюдца пьешь? Как аристократичная кошечка. Мяу. Вай: Приду и убью. У них тут 15 видов вилок. Я вчера съела оливку пальцами, а Кейтлин посмотрела на меня, как будто я только что спустилась с дерева и начала есть бананы. Клэггор: Эти люди — роботы? Вай: Но самое бесячее — после десяти НИКАКОГО ШУМА. Вообще. Тишина, как в гробу. Майло: А что считается шумом? Вай: ВСЕ. Я в наушниках музыку слушала, немного постукивала ногой. Ко мне зашла Кассандра и вежливо попросила «соблюдать звуковой режим, ибо тонкие стены». Я В СВОЕЙ КОМНАТЕ, Блин! Клэггор: Это жесть. А что Вандер? Вай: Папа-призрак. Вижу его раз в день, когда он пролетает по коридору в костюме дороже, чем весь наш старый гараж. Он и Ледяная Королева постоянно шепчутся про какой-то "Проект Гектор". Похоже на имя какого-то наркодилера, но, боюсь, это просто скучная бизнес-хрень. Клэггор: "Проект Гектор" звучит как название плохого боевика. Предлагаю наш ответ назвать "Операция 'Разнеси Гектора в щепки'". Вай: Я за. Мое оружие – незнание этикета. Они не готовы к такому. Майло: Ха-ха-ха Клэггор: Держись, Вай. Мы рядом. Ждем сигнала бедствия. Девочка с горькой усмешкой отправила смайлик с динамитом. В это время Вандер, сидящий напротив, что-то оживленно рассказывал Кассандре, жестикулируя. Он пытался заполнить тягостную тишину, создать видимость нормальной, счастливой семьи по дороге на их собственную свадьбу. Кассандра кивала с вежливой, отстраненной улыбкой. Ее безупречный образ был закончен до последней ниточки. Она повернулась к дочкам, сидевшим рядом. — Девочки, я хочу еще раз напомнить о церемонии, — ее голос был ровным и мелодичным, как звон хрустального бокала. — Все очень просто. Вы идете первыми, не спеша. Улыбаетесь гостям. Лепестки бросаете плавными движениями. Понятно, Кейтлин? Кейтлин, сидевшая с идеально прямой спиной и сложенными на коленях руками, молча кивнула. Ее взгляд был устремлен в пространство, но казалось, она впитывала каждую деталь. Затем Кассандра перевела взгляд на Вай. — Вайолет? Ты все запомнила? Вай не отрывалась от телефона. Ее большой палец замер над экраном, готовый отправить очередное язвительное сообщение. Она целиком ушла в свой цифровой мир. В салоне повисла неловкая пауза. Вандер перестал жестикулировать. Его улыбка стала натянутой. — Дочка! — сказал он чуть громче, и в его голосе прозвучала не просьба, а приказ, смешанный с ноткой паники. Вай медленно, с преувеличенной неохотой подняла глаза от экрана. Ее взгляд был пустым, безразличным. — Что? — Кассандра с тобой разговаривает, — произнес Вандер, сжимая пальцы. Вай перевела взгляд на Кассандру, но не сказала ни слова. Она просто смотрела, ожидая, пока та повторит свой вопрос. Ее молчание было громче любого крика. Оно говорило: «Ты мне не мать. Ты не имеешь надо мной власти. Я здесь, потому что меня заставили». Кассандра выдержала ее взгляд, и ее улыбка не дрогнула, лишь стала чуть более холодной. — Я спросила, все ли ты запомнила о церемонии. — Да, — односложно бросила Вай и снова опустила глаза к заветному экрану, где ее ждали единственные люди, которые ее сейчас понимали. — Все запомнила. Но Кассандра не отступала. Ее голос прозвучал снова, на этот раз с оттенком стальной вежливости, не терпящей возражений. — Вайолет, повтори, пожалуйста. Это важно. Сегодня все должно быть идеально. Для прессы, для гостей. Никаких сюрпризов. Вай медленно, с преувеличенной театральностью, подняла голову. В ее глазах, наконец, вспыхнули знакомые искры — не ярости, а язвительного, холодного презрения. — Идеально, — повторила она, растягивая слово, будто пробуя его на вкус и находя его отвратительным. — Поняла. Буду шагать, как заводная кукла. Улыбаться, как идиотка. И кидать эти дурацкие лепестки, будто от счастья пукаю радугой. Это та идеальность, которую ты имеешь в виду? — Вай! — прорычал Вандер, его лицо побагровело. Но Вай уже не смотрела на него. Ее взгляд был прикован к Кассандре, и она наслаждалась секундным замешательством, мелькнувшим в ледяных глазах женщины. Это была крошечная, но важная победа. — Или тебе нужно, чтобы я еще и стихи декламировала? — продолжила она, ядовито сладким тоном. — Могу выучить. Что-нибудь про вечную любовь и счастливые семьи. Только, предупреждаю, у меня не очень с лицемерием. Все равно что-нибудь пропущу или перевру. Кассандра медленно выдохнула, сохраняя ледяное самообладание. Она не удостоила Вай ответом. Вместо этого она повернулась к Вандеру, и ее взгляд сказал все за нее: «Твоя дочь. Твоя проблема. Разберись». — Хватит, — сквозь зубы прошипел Вандер, его пальцы впились в кожаную обивку сиденья. — Сейчас же прекрати. Вай медленно перевела на него взгляд, притворно-невинно приподняв бровь. На ее губах играла тонкая, ядовитая улыбка. — Прекратить что, папа? — ее голос был сладким, как сироп, но с горькой отравой внутри. Она бросила быстрый взгляд на Кассандру. — Извини, я еще не все правила твоего нового… дома выучила. В каком именно параграфе это прописанно? Вандер замер, сжав челюсти. Он видел эту насмешку, это отстранение. Кричать было бесполезно — это лишь дало бы ей то, чего она хотела: подтверждение, что он на стороне «врага». Молчать — означало признать ее победу. Он оказался в ловушке, зажатый между дочерью-бунтаркой и женой, требующей порядка. Вай снова обратилась к телефону, и беззвучно, но очень выразительно, закатила глаза, демонстрируя это Майло и Клэггору через экран. Ее палец пролетел по клавиатуре: "Только что назвала ее лицемеркой. Прямо в лицо. Точно не доеду до церкви живой." Она уже собиралась снова погрузиться в переписку, но тут заговорила Кассандра. Ее голос был тихим, без единой нотки повышения тона, но он прорезал воздух, как лезвие. — В параграфе, где речь идет об уважении, Вайолет, — произнесла она, поворачивая к ней голову. Ее взгляд был не гневным, а холодным, аналитическим, словно она изучала неприятный, но поправимый сбой в системе. — И в параграфе, где обсуждаются последствия. Вай замерла с телефоном в руке, ее язвительная улыбка медленно сползла с лица. Кассандра продолжила с той же леденящей душу вежливостью: — Твое поведение, конечно же, твой личный выбор. Но у каждого выбора есть цена. Ты хочешь провести ближайший месяц без своего телефона? Потому что поверь мне, детка, твой бунт я видела в более изощренных формах от людей в десять раз старше и умнее тебя. Она сделала небольшую паузу, давая словам впитаться. — Ты можешь продолжать этот утомительный спектакль. А можешь перестать портить всем, включая себя, этот день. Выбор за тобой. Но выбери с умом. Сказав это, Кассандра плавно повернулась обратно к Вандеру, будто только что отчитала нерадивого стажера, а не свою будущую падчерицу по дороге на собственную свадьбу. Ни крика, ни оскорблений. Только холодный, неоспоримый ультиматум. Вай сидела, сжимая в руке телефон, как единственную связь с миром. Ее пальцы побелели. Она чувствовала, как гнев внутри нее бьется, как птица в клетке, но клетка вдруг оказалась прочнее, чем она думала. Впервые за всю эту поездку она не нашла, что сказать. Она встретилась взглядом с Вандером, ища поддержки, но он лишь смотрел на нее с усталой покорностью, всем видом показывая: «Я же просил». Она медленно, с ненавистным ей самой ощущением поражения, опустила телефон на колени. Губы дрогнули, но не от обиды. На них снова, медленно и осознанно, наползла улыбка. Не язвительная, а холодная, обдуманная и по-настоящему опасная. Она подняла взгляд и уставилась на силуэт Кассандры, впиваясь в него взглядом, словно целилась. «Портить этот день?» — пронеслось в ее голове. «Я еще даже не начинала. Ты хочешь идеальный день? Хочешь картинку для своих драгоценных газет? Ты его получишь. Получишь таким идеальным, что он запомнится тебе на всю жизнь.» Лимузин плавно остановился. Шофер открыл дверь. Ослепительный солнечный свет и гул толпы ворвались внутрь, организаторы сразу подошли к девочкам и, мягко, но настойчиво отделив их от взрослых, объявили: «Сейчас с вами поработают гримеры, чтобы доработать все штрихи для съемок». Их отвели в небольшую, прохладную комнату и усадили в кресла перед зеркалами с яркой подсветкой. Команда визажистов тут же принялась за работу, припудривая и без того безупречные лица Кейтлин и подводя стрелки Вай с такой точностью, что та едва не дернулась. Затем к ним подошел координатор с перегруженным планшетом в руках. Он говорил быстро и четко, как армейский сержант. — Девочки, слушайте меня внимательно, это важно. Камера будет двигаться от вас. Кейтлин, ты выходишь первая с левой стороны и останавливаешься вот здесь, по центру ковровой дорожки, — он показал на воображаемую точку на ковре. — Вай, ты выходишь с правой стороны и доходишь до центра. Затем вы поворачиваетесь лицом к алтарю и идете вместе, рассыпая лепестки из корзинок. Все понятно? Кейтлин молча кивнула, ее взгляд был сосредоточен, будто она запоминала схему военной операции. Вай тоже махнула головой, но ее глаза блуждали по комнате, оценивая обстановку. — Готовность — десять минут, — отчеканил координатор и уже собрался уходить. — Можно в туалет? — тихо, но четко спросила Вай. Он посмотрел на часы, лицо его на мгновение исказила гримаса легкого раздражения. — Пять минут. Не задерживаться. Ты знаешь, где он? — Разберусь, — она снова махнула головой и, не глядя ни на кого, выскользнула из комнаты.

***

Воздух в церкви был густым и торжественным, словно сотканным из тысячи затаенных дыханий. Высокие своды уходили вверх, в полумрак, где мерцали позолота и лики святых. Солнечный свет, пропущенный через витражные стекла, отбрасывал на полированный каменный пол разноцветные пятна — кроваво-красные, сапфирово-синие, изумрудно-зеленые. Они лежали на белоснежной ковровой дорожке, как рассыпанные драгоценности. Ряды гостей, застывших в ожидании, напоминали пестрый сад из дорогих костюмов и эксклюзивных шляпок. Здесь были политики с каменными лицами, бизнес-акулы с оценивающими взглядами, светские львицы, чьи улыбки были выверены до миллиметра. Весь бомонд Нью-Йорка собрался, чтобы стать свидетелем не столько союза двух сердец, сколько слияния двух империй — грубой силы бруклинского предпринимательства и утонченной власти манхэттенской политики. У алтаря, под сенью огромного распятия, стоял Вандер. Его массивная фигура в идеально сидящем смокинге казалась чужой на этом фоне. Он был похож на скалу, принесенную с дикого берега и насильно водруженную в музей. Его руки были сцеплены перед собой, пальцы сжимали друг друга так, что костяшки побелели. Он пытался улыбаться, но его взгляд, блуждающий по толпе, выдавал напряжение. Тишину нарушили первые аккорды торжественной музыки. Все взоры устремились к началу ковровой дорожки. Координатор за кулисами сделал едва заметный жест. И появилась она. Кейтлин. Она вышла с левой стороны, как и было предписано. Ее шаги были мелкими, отмеренными, будто она двигалась по невидимой сетке. Платье-компаньон к подвенечному, нежно-бежевого цвета, идеально сидело на ее худенькой фигурке. Ее лицо было абсолютно бесстрастным, большие голубые глаза смотрели прямо перед собой, не замечая никого. Она была воплощением хрупкости. Камера, плавно двигаясь вдоль дорожки, ловила ее образ — идеальная картинка для заголовков завтрашних газет: «Юная леди Кирамман открывает церемонию бракосочетания матери». Кейтлин дошла до центра, остановилась и замерла, сложив руки на животе. Ее поза была безупречной. Слишком безупречной. И тут наступила пауза. Музыка продолжала играть, но на правой стороне никого не было. Секунда. Две. Легкий, едва уловимый шепот прошелестел по рядам гостей. Координатор у кулис замер, его лицо исказила маска паники. Он что-то быстро зашептал в рацию, его глаза метались. — Где вторая? Где Вайолет? — его шипение было слышно даже в первых рядах. Вандер у алтаря напрягся, его улыбка окончательно застыла. Он перестал даже делать вид, что смотрит на гостей, его взгляд был прикован к пустой правой стороне ковра. Кассандра, невидимая пока в глубине, должно быть, сжимала свой букет так, что пальцы немели. И вот, когда напряжение достигло пика, она появилась. Вай. Она вышла на правую сторону ковра не спеша, будто у нее в распоряжении была целая вечность. И первый сдавленный вздох, сорвавшийся с чьих-то губ, прозвучал не как короткий выкрик, а как протяжный, медленный выдох ужаса. За ним последовал другой. И вот уже по рядам гостей, словно густая, тягучая волна, поползли шепоты, нарастая не спеша, но неумолимо. Вай шла. Медленно. С убийственной, показной нежностью. Каждый ее шаг был преувеличенно плавным, словно она парила над землей. На ее лице сияла самая широкая, самая ослепительная, самая фальшивая улыбка, какую только можно представить. Ее губы были растянуты до ушей, обнажая сжатые зубы. Но самое шокирующее было не это. Ее прическа. Безупречная укладка, на создание которой ушло полчаса, была уничтожена. С левого виска огромная прядь ее ярко-красных волос была неаккуратно, почти яростно срезана ножницами, обнажая бледную кожу и оставляя торчащие, неровные пучки. Остальные волосы, лишенные лака и укладочных средств, дико торчали в разные стороны, создавая ореол хаоса вокруг ее головы. От прежней изящной прически не осталось и следа. Это был не просто беспорядок. Это был акт вандализма, совершенный над самой собой. И ее платье, цвета слоновой кости, стоившее целое состояние, было исполосовано длинными, рваными надрезами. Ткань висела клочьями, обнажая подкладку и ее тонкие ноги. Каждый шаг развевал эти лоскуты, словно на нее налетела стая хищных птиц или на нее набросилась стая бездомных собак. Она была воплощением контролируемого безумия, шедшего по белоснежному ковру к алтарю. Кейтлин, стоявшая в центре, застыла, как изваяние. Ее бесстрастное выражение лица треснуло. Ее глаза, обычно такие ясные и спокойные, начали расширяться по мере того, как Вай приближалась. Сначала в них было просто недоумение, затем — шок, а потом — чистейший, неприкрытый ужас. Она видела не просто бунт. Она видела, как человек шаг за шагом, добровольно и осознанно, уничтожает репутацию их семьи на глазах у сотни людей. Ее идеальный, предсказуемый мир дал трещину, и из этой трещины на нее смотрело самое настоящее, необузданное безумие. Ее пальцы, лежавшие на юбке, медленно сжались, впиваясь в гладкую ткань, цепляясь за последние остатки знакомого порядка. Вай, не сводя с Кейтлин своего огненного, сияющего взгляда, дошла до центра и остановилась. Она повернулась к алтарю, к побледневшему Вандеру, чье лицо выражало не гнев, а леденящий душу ужас, и ее улыбка стала еще шире. Она протянула руку к корзинке с лепестками, которую ей сунул в руки бледный, как полотно, координатор. Затем она повернула голову к Кейтлин, и ее голос прозвучал громко, сладко и неестественно в звенящей тишине: — Идем, сестренка? Этот тон, это слово «сестренка», произнесенное с такой ядовитой нежностью, будто вырвало Кейтлин из оцепенения. Она резко повернула голову, и ее голубые глаза, обычно такие холодные, впервые в жизни выстрелили в Вай чистым, концентрированным зарядом ненависти и пренебрежения. В этом взгляде было все: отвращение к этому хаосу, презрение к этому дешевому театру и обещание молчаливого возмездия. Но церемония должна была продолжаться. Музыка, запнувшись, снова заиграла. И они пошли. Две фигуры, ставшие полными противоположностями. Кейтлин — прямая, как струна, с каменным лицом, механически бросающая лепестки перед собой, будто ступая по тонкому льду. И Вай — ее разбитое зеркальное отражение, плывущая в своем клочье платья, с дикой гримасой блаженства на лице, разбрасывающая лепестки с размахом, будто это не лепестки, а пепел. За ними, как и было предписано протоколом, появилась невеста. Она стояла в начале ковровой дорожки, застывшая и прекрасная в своем подвенечном платье, стоическом спокойствии. Кассандра сделала шаг. Ее походка была такой же безупречной и мерной, как и всегда, будто никакого хаоса за несколько минут до этого не происходило. Ее осанка — прямая, гордая, подбородок слегка приподнят. Лицо представляло собой маску абсолютного, ледяного спокойствия. Ни один мускул не дрогнул. Ни тени смущения, ярости или растерянности. Только холодная, отполированная до блеска непроницаемость, словно вырезанная из самого прочного альпийского льда. Она была воплощением достоинства перед лицом катастрофы. Гости, все еще шокированные, поднялись со своих мест в почтительном, но ошеломленном молчании. Их глаза метались между разрушительным образом Вай и невероятным самообладанием невесты. Прежде чем подняться на последнюю ступеньку к алтарю, Кассандра на мгновение остановилась. Ее голова повернулась на едва заметный градус. Ее глаза, холодные, как айсберги, нашли Вайолет. Это был не быстрый, яростный взгляд. Это было медленное, целенаправленное сканирование — с головы до ног, впитывая каждый клочок изрезанного платья, каждый торчащий клок волос, эту жуткую, застывшую улыбку. Вай почувствовала, как по ее спине пробежал ледяной холод. Она не видела в этих глазах ни крика, ни отчаяния. Она видела бездонную, молчаливую ярость, похороненную под тоннами самоконтроля. Затем Кассандра плавно отвела взгляд, словно отмахнувшись от назойливой мухи, и сделала последний шаг к Вандеру. Ее лицо снова стало сияющей маской невесты. *** Фотосессия и прием поздравлений проходили в сияющем саду при отеле. Казалось, сама природа подыгрывала Кассандре — солнце ласкало лепестки роз, искрилось в хрустальных бокалах. Кассандра и Вандер стояли в центре этого великолепия, принимая поздравления. Она — сияющая, с безупречной улыбкой, будто утреннего скандала и не было вовсе. Он — с облегченной улыбкой, стараясь не смотреть в тот угол, где застыла тень, отбрасываемая их новым «семейным счастьем». Вай стояла в углу, за высокой колонной, почти слившись с тенью. Ее руки были скрещены на груди изрезанного платья. Ее взгляд, горящий холодным огнем, был прикован к «счастливой» паре. Каждый смех Вандера, каждая нежная улыбка, которую он бросал новой жене, отзывались в ней свежей болью. Она сверлила их взглядом, пытаясь силой ненависти прожечь дыру в этой идеальной картинке. Именно в этот момент к ней бесшумно подошла Кейтлин. Несмотря на то, что Кейтлин была ниже Вай на полголовы, она старалась не показывать этого. Девочка стояла так же прямо, как и на церемонии, а ее платье оставалось безупречным. Но на ее обычно невозмутимом лице, которое теперь было обращено к Вай снизу вверх, читалось нечто новое — острое, леденящее презрение. — Довольна? — тихо спросила Кейтлин. Ее голос был низким и ровным, без единой эмоциональной ноты, но каждое слово било точно в цель. — Ты добилась того, чего хотела? Стала центром внимания? Вай фыркнула, намеренно грубо и громко, все еще не глядя на нее. — О, да, просто пылаю от восторга. — Ты — эгоистка, — отчеканила Кейтлин, и каждое слово падало, как капля яда. — Истеричный, неконтролируемый ребенок, который готов сжечь весь дом, лишь бы ему не было скучно. Вай резко развернулась к ней, ее глаза вспыхнули. — А ты что? Идеальная маленькая кукла на батарейках? Которая будет молча, без единой мысли в глазах, делать все, что скажет ее драгоценная мамочка? Поздравляю, из тебя вышел бы отличный робот. Жаль, только пафос от тебя так и прет, живенький такой. — Ты превратила один из самых важных дней в жизни моей матери в дешевый, убогий цирк, — Кейтлин перевела взгляд на ее волосы. — Ты осквернила его. Своим уродством. — О, прости, что испортила твой вылизанный, фальшивый «идеал»! Должно быть, это было невыносимо — стоять рядом с кем-то, у кого хватает смелости не притворяться! — Это был и твой день тоже, — тихо, но с невероятной силой произнесла Кейтлин. Ее голубые глаза сузились. — И день твоего отца. А ты... ты решила устроить здесь свой личный ад и втянуть в него всех остальных. Ты не бунтарь. Ты — вредина. И все, чего ты сегодня добилась, — это показала всем, какая ты на самом деле маленькая, жалкая и одинокая. Слово «одинокая» не просто повисло в воздухе. Оно вонзилось в Вай, как раскалённая спица, пробив все бронебойные слои ярости, позы и напускного равнодушия. Оно добралось до самой незащищённой, до самой больной точки, до той пустоты, которую она безуспешно пыталась заполнить своим эпатажем. И в этот миг Вай больше не было. Исчезла дерзкая, вызывающая маска. Осталась лишь обнажённая, тронутая сырым пальцем рана. С рыком, больше похожим на предсмертный хрип раненого зверя, чем на человеческий звук, Вай бросилась на Кейтлин. Это не был удар. Это было сокрушительное таранное движение всем телом. Она врезалась в Кейтлин, в это идеальное, ненавистное платье, впилась пальцами в ее безупречную прическу и дернула со всей силы, срывая шпильки и запутывая пальцы в шелковистых прядях. — ЗАТКНИСЬ! — Закричала она. — Отпусти! — Выкрикнула Кейтлин, больше от шока, чем от боли. Они с глухим, тяжёлым грохотом повалились на пол, сбив с ног лёгкий декоративный столик. Хрустальная ваза описала в воздухе дугу и разбилась с хрустальным же, пронзительным звоном, разбрызгивая воду и яркие лепестки, которые безвольно упали на паркет, как символ разрушенной красоты. Гости ахнули, отпрянув, словно от внезапного взрыва. Кто-то вскрикнул. Свет прожекторов и объективы камер, только что ловившие улыбки новобрачных, развернулись в сторону хаоса, жадно выхватывая падающие фигуры. Вай, оказавшись сверху, неистовствовала в ослепляющей ярости. Её кулаки били — не больно, с технической точки зрения, но хаотично, отчаянно: по плечам, по рукам, пытаясь вцепиться в это безупречное, ненавистное лицо. Секунду Кейтлин была в ступоре, её разум отказывался воспринимать эту животную, примитивную атаку. Она, прижатая к липкому от пролитой воды полу, инстинктивно пыталась защититься, закрываясь скрещёнными руками. Но когда ладонь Вай с резким, унизительным шлепком коснулась её щеки, оставив на коже горящую полосу стыда, в ней что-то надломилось. Не просто гнев, а яростный, детский, ответный огонь вспыхнул в её глазах. Всё её воспитание, вся выдержка испарились, оставив лишь жажду ответить той же монетой. — Ты... сумасшедшая! — прошипела Кейт, впервые в жизни повысив голос до настоящего, надрывного крика, и её тонкие, ухоженные пальцы с неожиданной силой впились в огненные, спутанные волосы Вай, дёргая их, пытаясь причинить такую же боль. Она изловчилась и резко, основанием ладони, ударила Вай в плечо — уже не для защиты, а для контратаки. Вай вскрикнула от неожиданной, острой боли и на мгновение ослабила хватку. Этого было достаточно. Кейтлин, используя всю свою силу, собранную в комок ярости, перекатилась, пытаясь поменяться с ней местами. Они катались по скользкому от воды и лепестков полу, их руки рвали друг на друге тонкий тюль и кружева, превращая дорогие наряды в окровавленные тряпки. — Я тебя ненавижу! — выла Вай, пытаясь схватить её за тонкие, изящные запястья. Её голос срывался на рыдания. — Убери свои... грязные... руки! — Сквозь стиснутые зубы выдавила Кейтлин, ее красивое, дорогое платье превратилось в половую тряпку, покрытую грязью и пятнами. Вай, поймав момент, снова оказалась сверху, её дыхание было тяжёлым и хриплым. — Отстань! Дикарка! — выкрикнула юная Кирамман, пытаясь вывернуться, её движения уже не были отточенными, а такими же дикими и инстинктивными. Они боролись на полу среди осколков хрусталя и размокших, истоптанных роз, две белые и изорванные фигурки в облаках шифона, превратившие изысканный приём в первобытную, детскую потасовку. В этот момент чьи-то сильные руки схватили Вай сзади за талию. Жестко. Без предупреждения. — ХВАТИТ! Голос Вандера прозвучал прямо над ее ухом, оглушительный, хриплый от сдавленной ярости и стыда. Он одним мощным движением оторвал ее от Кейтлин, подняв в воздух, как мешок с углем. Вай взвыла. Не от боли, а от бессилия. Ее ноги в грубых туфлях судорожно дрыгались в воздухе, цепляясь за пустоту. — Отпусти! Отпусти меня! — Она извивалась в его железной хватке. — Успокойся! Сию же секунду! — рычал он, сжимая ее так, что у нее перехватило дыхание. Его лицо было багровым, вены на шее набухли. В его глазах, обычно таких теплых, когда он смотрел на нее, бушевала буря из гнева, ужаса и мучительного разочарования. Рядом, с помощью подбежавшего офицанта, поднималась Кейтлин. Она вся дрожала, поправляя свое изорванное платье и отводя взгляд от притихших, шокированных гостей. Ее щеки богравели. — Пойдем-ка поговорим, — его голос прозвучал у нее над головой низко и опасно. В нем не было ни капли прежней теплоты, только сдавленная сталь. Он не потащил, а почти понес ее, не обращая внимания на ее попытки вырваться. Его шаги были тяжелыми и быстрыми, он шел мимо ошеломленных гостей, не глядя ни на кого. — Прошу прощения за эту... неприглядную сцену, — раздался холодный, как сталь, голос Кассандры. Она стояла неподалеку, безупречная и невозмутимая, словно все происходящее было лишь досадной помехой в программе вечера. — Продолжайте, пожалуйста. Дверь в номере отеля захлопнулась за ними, заглушив музыку и шепот. Он отпустил ее так резко, что она едва удержалась на ногах, отшатнувшись к стене. Вандер повернулся к ней. Его грудь вздымалась, смокинг был помят, на щеке краснела царапина — ее работа. — Ну? — это единственное слово прозвучало как удар хлыста. — Объяснись. Сейчас же. Что, черт возьми, на тебя нашло? Вай стояла, тяжело дыша, сжимая окровавленные костяшки пальцев. Слезы текли по ее грязному лицу, оставляя белые дорожки, но в глазах по-прежнему пылал огонь. — Тебе нужно объяснение? Серьезно? — ее голос сорвался на хриплый шепот. — Ты продал нас! Ты продал маму! Ты стоял там и улыбался ей, а она... а я... Она снова задохнулась от рыданий, яростно вытирая лицо оборванным рукавом. — Ты даже не посмотрел на меня! Ни разу! — Я смотрел на тебя все время, пока ты превращала свадьбу в непонятно что! — его голос гремел, заставляя стекла в витринах звенеть. — Я видел, как ты унижаешь меня! Унижаешь нашу семью! — Какая еще семья?! — она закричала в ответ, ее худое тело напряглось. — Ее нет! Ты ее уничтожил, когда надел это кольцо! — Хватит, — его голос прозвучал тихо, но с такой силой, что Вай инстинктивно замолчала. Его лицо было уставшим, а в глазах стояла тяжелая, неподдельная боль. — Нравится тебе это или нет... но мы теперь одно целое. — НЕТ! — выкрикнула она, чувствуя, как подступают слезы. — Я не хочу! Я не согласна! — Твое согласие никто не спрашивает, — его голос оставался ровным, но в нем слышалась стальная воля. — Это случилось. Она смотрела на него, не веря своим ушам. Это был не ее отец. Ее отец слушал ее. Ее отец понимал. — Ты... ты ее не любишь, — прошептала она, пытаясь найти в его глазах хоть крупицу правды. — Ты говорил... — Я люблю Кассандру, — перебил он ее, и в его словах не было ни капли сомнения. Они прозвучали как приговор. — И я намерен построить с ней свою жизнь. Нашу жизнь. И ты, как часть этой жизни, должна вести себя соответственно. Твои истерики закончились. Сегодня. Сейчас. Его пальцы слегка сжали ее плечи, словно он пытался встряхнуть ее. — Ты будешь жить в этом доме. Ты будешь соблюдать правила. Ты будешь учиться в той школе, куда мы тебя определим. И ты будешь демонстрировать уважение к Кассандре и Кейтлин. Притворяйся, если не можешь по-настоящему. Мне все равно. Вай застыла, не в силах пошевелиться. Его слова обрушивались на нее, как удары молота, раскалывая последние остатки надежды. — Ты больше не ребенок, Вай, — продолжил он, и в его глазах она увидела не отца, а Вандера Вудса — жесткого предпринимателя, который не терпит неподчинения. — Пора повзрослеть. Он наклонился ближе, и его дыхание обожгло ее кожу. — Твое выступление сегодня было последним. Поняла? Он ждал ответа. Любого. Слова, кивка, слезы. Но Вай лишь смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых медленно угасал последний огонек. Она не узнавала этого человека. Наконец, он резко отпустил ее, будто отбрасывая что-то ненужное. — Иди приведи себя в порядок. И не смей больше позорить меня.