Правила ненависти

Спустя год академия «Лордон» на Манхэттене оставалась для Вай такой же чужой и враждебной планетой, как и в первый день. Каждое утро, когда лимузин подвозил ее к воротам из кованого железа, ее охватывало одно и то же чувство — тошнотворная смесь скуки и подавленной ярости. Школа была безупречна. Слишком безупречна. Стриженые газоны, отполированные до блеска полы, портреты бывших директоров в золоченых рамах, смотревшие на нее с немым укором. Воздух пах дорогим деревом, ландышем и деньгами. Здесь не было ни царапин на партах, ни криков на переменах, ни духа безрассудства, который витал в ее старой бруклинской школе. Здесь царил тихий, размеренный гул прилично воспитанных голосов. И Вай ненавидела каждый квадратный сантиметр этого места. Она была белой вороной, и все это знали. Не только из-за ее ярко-красных волос, которые она теперь коротко брила с одной стороны, нарушая строгий дресс-код. Не из-за ее поношенной кожаной куртки, которую она упрямо надевала поверх белой блузки, рискуя получить выговор. Она была чужой по своей сути. По тому, как она говорила — слишком громко и прямо. Как смотрела — слишком открыто и вызывающе. Как отвергала все их правила их молчаливого, холодного клуба. Учеба давалась ей легко, что злило ее еще сильнее. Она щелкала задачи по физике и цитировала Шекспира, когда ее вызывали, но делала это с таким видом смертельной скуки, что учителя предпочитали больше не вызывать. Она не хотела им ничего доказывать. Ее цель была иной — выжить и не сломаться. Она стала тенью. На уроках она сидела у окна, глядя на серое небо Манхэттена, мысленно уносясь к гудящим улицам Бруклина, к запаху краски и громкой музыке из гаража. На переменах она уходила в самый дальний угол библиотеки или на пустую спортивную площадку, доставая наушники и погружаясь в оглушительный панк-рок, который стирал на время ненавистную реальность. Кейтлин, тоже училась в этой школе. Их сосуществование в стенах «Лордона» было отлаженным, безмолвным спектаклем. Когда их пути пересекались в бесконечных стерильных коридорах, Кейт делала то, что оттачивала до совершенства: ее взгляд скользил по Вайолет с тем же отстранённым безразличием, с каким она смотрела на шкафчики для учебников или портреты на стенах. Ни тени узнавания. Ни намёка на общую крышу, под которой они были вынуждены жить. Для Кейтлин Вай была не сводной сестрой, а неудобным, скандальным приложением к новому браку её матери. Ассоциировать себя с ней — с её вызывающей стрижкой, поношенной кожаной курткой поверх униформы и дерзким взглядом — означало бросить тень на её собственную безупречную репутацию. Кейтлин была звездой «Лордона». Идеальная ученица, капитан команды стрелков, ее синие ленты висели в кабинете директора, её сочинения цитировали преподаватели, её аргументы на дебатах крушили оппонентов. И Вай была единственным хаотичным элементом, угрозой этому идеальному миру Начало учёбы Вай в академии не обошлось без оглушительных скандалов. Её бруклинская прямота и нежелание терпеть насмешки или снисхождение тут же привели к череде конфликтов. Она не ввязывалась в словесные перепалки — её ответом всегда было действие. Резкое, быстрое и болезненное. Кульминацией стал инцидент с сыном влиятельного министра, который, решив продемонстрировать остроумие, громко поинтересовался, не пахнет ли в классе бензином, когда Вай проходила мимо. Она развернулась и одним точным ударом сломала ему нос. Разразился оглушительный скандал. Её хотели исключить немедленно и без права обжалования. Но тут вмешалась Кассандра. Холодная, неумолимая, она провела встречу с директором. Результатом стало щедрое, очень щедрое пожертвование в фонд школы и одно условие: с того дня Вай обязана была раз в неделю посещать школьного психолога, доктора Арчибальда. Теперь по средам, пока другие ученики занимались в клубах или отдыхали, Вай заходила в кабинет с пастельными стенами и запахом лаванды и молча сидела в кресле напротив доктора, отвечая на его мягкие вопросы односложно или просто пожимая плечами. Это была её цена за место в этой позолоченной клетке. Ещё одно унизительное правило в длинном списке. И она ненавидела эти сеансы почти так же сильно, как и саму школу, видя в них не помощь, а наказание и очередное доказательство того, что с ней что-то не так, что её нужно «починить», чтобы она вписалась в их безупречный, фальшивый мир. В этой тюрьме строгого режима для отпрысков элиты существовало лишь одно место, где Вай чувствовала себя собой. Не классная комната, не библиотека, а душный, пропахший потом и кожей спортзал, где три раза в неделю собиралась боксерская секция. Она была единственной девочкой в группе. Парни поначалу косились на нее, не зная, как реагировать на эту хрупкую с виду девчонку с дерзким взглядом. Но Вай быстро расставила все по местам. Ее первый спарринг с капитаном школьной команды по регби, который снисходительно улыбнулся ей, закончился через две минуты после того, как она провела чистейший джеб, заставивший его отступить с удивленным уважением в глазах. Бокс был ее спасением. Ее терапией. Лучшей, чем доктор Арчибальд. На ринге не нужно было подбирать слова, скрывать эмоции или притворяться. Здесь все было просто, честно и жестоко. Надевая перчатки, она зашнуровывала всю свою ярость — на отца, на Кассандру, на эту школу, на всю свою жизнь. Каждый удар по груше был ударом по стенам ее клетки. Каждый уклон — метафорой того, как она уворачивалась от их попыток ее «исправить». Адреналин, жгущий кровь, и огонь в мышцах выжигали изнутри всю накопившуюся горечь, оставляя после тренировки лишь благодатную, оглушительную пустоту и усталость, в которой не оставалось места ничему, даже боли. Тренер, седовласый мужчина с лицом, иссеченным шрамами, однажды сказал ей, вытирая пот с ее лица: «У тебя гнев чемпиона, девочка. Но гнев — это топливо. Научись им управлять, и он понесет тебя вперед». Вай не хотела никуда нестись. Ей просто нужно было место, где можно было быть собой — злой, яростной и свободной. И запертый на ключ спортзал после уроков стал для нее таким местом. Ее святилищем в этом храме лицемерия. Каждый вторник и четверг, едва прозвенит последний звонок, она не шла — она бежала. Срывала с себя ненавистную униформу «Лордона», натягивала потрепанную кожаную куртку и бросалась в метро, ведущее в Бруклин. Эти поездки были для нее ритуалом очищения. С каждым стуком колес по рельсам, с каждой станцией, где в вагон входили все более разношерстные, громкие и настоящие люди, с нее будто осыпалась скорлупа манхэттенской жизни. Она закрывала глаза, прислонившись лбом к прохладному стеклу, и слушала родной, оглушительный гул. Вандер, скрепя сердце, отдал ей ключи от их старой квартиры над первым рестораном. — Можешь приходить, когда есть время, — сказал он, глядя куда-то мимо нее. — Но каждый вечер, ровно в семь, ты должна быть дома. Иначе... — Он не договорил, но они оба понимали. Иначе ключи исчезнут. Эта угроза висела над ней дамокловым мечом, заставляя в назначенный час бросать все и мчаться обратно, в позолоченную клетку. Она бы жила тут, в этом привычном хаосе, но учеба, бокс и психолог отнимали почти все ее время. Эти два дня в неделю были выстраданы, выгрызены у правильного и упорядоченного мира. И она дорожила каждой секундой. Гараж на первом этаже их квартиры был ее святилищем. Запах бензина, старого дерева и пыли был ей роднее любого парфюма. Клэггор, уже закончивший школу и подрабатывавший в местной закусочной, встречал ее своим низким, как ворчание медведя, голосом. Он стал еще массивнее, а его руки, умевшие выжимать из бас-гитары сокрушительные рифы, теперь пахли еще и жареным луком. А Майло... Майло купил себе старенький мотоцикл. И почти каждый раз они часть драгоценного времени проводили, сгорбившись над этим вечно ломающимся железным конем. Вай, с гаечным ключом в одной руке и бутербродом от Клэггора в другой, что-то яростно объясняла, а Майло, весь в масле, слушал ее с таким благоговением, будто она говорила на языке богов. — Контакт опять окислился, идиот! — кричала она, но в ее голосе не было злости, только знакомое, теплое раздражение. — Думал, пронесет! — залихватски ухмылялся Майло, вытирая лицо и оставляя новые масляные разводы. Потом, наконец, они брались за инструменты. И вот тогда гараж оживал по-настоящему. Оглушительный рокот ударной установки Вай, гудящий, как набухшая туча, бас Клэггора и гитара Майло — пронзительная, яростная, выворачивающая душу наизнанку. В этом оглушительном хаосе она была по-настоящему свободна. Здесь ее слушали. Здесь ее понимали без слов. И когда наступало время, и ей приходилось убирать палочки и браться за рюкзак, в гараже воцарялась гнетущая тишина. Она была тяжелее любого шума. — До четверга, солдат, — хрипел Клэггор, похлопывая ее по плечу. — Не вздумай снова сломать свой тарантас! — бросала она Майло на прощание, стараясь, чтобы в голосе не дрогнуло. Она выходила на улицу, где уже зажигались огни ее родного, настоящего Бруклина. Обратный путь в метро был похож на дорогу на эшафот. С каждым шагом к лимузину, который ждал ее у станции на Манхэттене, ее плечи снова тяжелели, а лицо застывало в бесстрастной маске. Пентхаус был архитектурным воплощением Кассандры Кирамман — безупречным, холодным и абсолютно бездушным. Для Вай это была тюрьма с видом на весь город, где каждое помещение напоминало ей о ее месте. О месте, которое ей отвели. Ее комната была единственным пространством, где она могла дышать. Вандер, движимый чувством вины или смутной надеждой на примирение, позволил ей обустроить ее как угодно. Стены были заклеены постерами панк-групп и мрачными граффити-эскизами, которые она рисовала по ночам. На полу вечным хаосом громоздились гитары, детали мотоцикла Майло и стопки книг, не имевших ничего общего со школьной программой. Здесь пахло краской, старым деревом и ее духами с запахом пачули и дыма. Это был ее бастион, ее последний рубеж обороны. Отношения с Вандером превратились в ритуализированное перемирие. Они говорили, но не разговаривали. Их диалоги сводились к дежурным фразам за завтраком: — Как школа? — Нормально. — Деньги на карте есть. — Ага. Он пытался иногда — в дни ее редких успехов в боксе или когда заставал ее за рисованием, — найти зацепку, вернуть хоть тень прежней близости. Но Вай отстранялась. Он видел боль в ее глазах, но любая его попытка ее разрушить наталкивалась на броню ее молчания. Он был губернатором этой тюрьмы, и она не могла этого простить. Кассандра была тюремным надзирателем. Их сосуществование регулировалось строгим, незримым уставом. Они не ссорились. Кассандра никогда не повышала голос. Ее оружием были ледяные взгляды, идеально выстроенные фразы-упреки и ее знаменитые «правила». — Кажется, твоя верхняя одежда заблудилась. Гардероб — вторая дверь слева, — могла она сказать, увидев брошенную на стуле куртку. — Полагаю, гигиена — это первое, к чему стоит приступить после физических нагрузок. Не находишь? — Звучало ее ровное замечание, застав Вай в гостиной в растерзанном виде после тренировки. Она никогда не называла ее «дочерью» или хотя бы «Вай». Только «Вайолет». Это имя в ее устах звучало как клеймо. Они общались через посредников — Вандера, прислугу, записки на холодильнике. Кассандра наблюдала за ней, как ученый наблюдает за непредсказуемым и потенциально опасным образцом, вычисляя его слабые места. С момента драки на свадьбе, Вай и Кейтлин вели холодную войну. Они не просто не разговаривали — они игнорировали друг друга с таким ледяным презрением, что воздух в квартире трещал от напряжения. Их взаимная ненависть была единственной по-настоящему живой вещью в этом стерильном пространстве. Они выработали ритуалы взаимного унижения, отточенные до мелочей. Утро. Вай нарочно громко топала по паркету, проходя мимо комнаты Кейтлин, когда та готовилась к школе. В ответ из-за двери доносился ровный, презрительный голос, обращенный к горничной: «Эмма, не могли бы вы принести мне беруши? Кажется, в здании проводятся работы по демонтажу несущих стен». Завтрак. Вай приходила к столу в мятой пижаме, с мокрыми, взъерошенными волосами. Она намеренно громко хрустела тостом и ставила стакан с соком на полированную поверхность стола без подставки. Кейтлин, сидевшая с идеальной осанкой в своей безупречной школьной форме, бросала на нее быстрый взгляд, а затем она отодвигала свой стул на сантиметр, демонстрируя физическое отдаление. Вечер. Если Вай заставала Кейтлин за чтением в гостиной, она садилась напротив, включала на телефоне какую-нибудь оглушительную панк-запись на минимальной громкости, но достаточной, чтобы нарушить тишину. Кейтлин никогда не просила выключить. Она просто поднимала глаза от книги, и ее холодный, голубой взгляд был красноречивее любых слов. Иногда она вставала и уходила, оставляя после себя шлейф молчаливого презрения. Война продолжалась. Без прямых столкновений, но с постоянными диверсиями. Они изучали слабые места друг друга. Для Вай слабым местом Кейтлин была ее маниакальная любовь к порядку. Для Кейтлин — бруклинское прошлое Вай и ее «неотесанные» манеры. Они делили одно пространство, дышали одним воздухом, но были разделены пропастью взаимного отвращения. И эта тихая, ежедневная битва стала для Вай такой же привычной, как и бокс, и побеги в Бруклин. Это была ее вторая тренировка — тренировка выживания во враждебной среде под названием «семья».

***

Студия была слишком яркой, слишком жаркой. Прожектора выжигали воздух, превращая его в вязкую, душную субстанцию. Кейтлин сидела с идеально прямой спиной, сложив руки на коленях, вкладывая в позу все годы тренировок — выдержка, грация, безупречность. Но внутри все было сжато в один тугой, болезненный комок. Рядом, на том же диване, но будто в параллельной вселенной, сидела Вай с видом полнейшего пренебрежения ко всему происходящему. Ее взгляд, тяжелый и отстраненный, блуждал по студии, избегая встречи с объективами камер. Ее поза была вызовом всему этому блеску – она развалилась, скрестив ноги в грубых армейских ботинках, и безразлично щелкала заклепкой на своем кожаном браслете. Кейтлин ловила себя на мысли, что хочет схватить ее за руку и заставить остановиться. Это раздражало. Все в ней раздражало в такие моменты. Ее нежелание просто потерпеть, сделать вид, сыграть свою роль ради общего спокойствия. Отношение Кейт к сводной сестре было сложным клубком из раздражения, брезгливости и… чего-то еще, в чем она боялась себе признаться. Это не была просто ненависть. Ненависть — это страсть, а страсть иррациональна и беспорядочна. Ее чувство к Вай было структурированным, как школьное расписание. Презрение к ее манерам. Раздражение от ее постоянного присутствия, которое бросало тень на репутацию семьи. Беспокойство, что ее собственный безупречный фасад может дать трещину от соседства с таким откровенным хаосом. И глухое, подспудное непонимание. Как можно быть настолько… невыносимой? Интервью началось с предсказуемых вопросов о политике, о новых инициативах. Кейтлин отвечала автоматически, заученными фразами: «Я очень горжусь мамой», «Наша семья верит в важность образования». Слова выходили гладкими и полированными, как галька. Репортер, улыбающийся слишком белыми зубами, повернулся к Вандеру. — Мистер Вудс, оставим на минуту высокую политику. Поделитесь с нами романтической историей. С вашей свадьбы прошел год. С чего все началось, как вы познакомились с Кассандрой? Кейтлин почувствовала, как Вандер расслабленно улыбнулся. Он любил эту историю. — Конечно, Том. Это было на одном из мероприятий, посвященных инновациям в малом бизнесе, «Приумножение», если не ошибаюсь. Я присутствовал там, честно говоря, в поисках новых инвесторов для моего ресторанного бизнеса... — Он сделал театральную паузу, глядя на Кассандру с обожанием. — ...А нашел там любовь всей своей жизни. Кассандра ответила ему сдержанной, но теплой улыбкой. Идеальный кадр. Но Кейтлин уже не видела его. Весь ее мир сузился до фигуры сестры. Вай буквально передернуло от его слов. Щелканье браслета прекратилось. Пальцы, лежавшие на колене, сжались в такой сильный кулак, что костяшки побелели. Плечи напряглись, как тетива лука, готового выстрелить. Лицо исказила гримаса такого искреннего, физиологического отвращения, что Кейт на мгновение стало почти не по себе. Это зрелище — откровенная боль Вай — вызвало в Кейтлин не сочувствие, а очередную волну раздражения. "Веди себя прилично", — мысленно шипела она в ее сторону. "Ты портишь кадр." Затем репортер, с хищным блеском в глазах, задал свой главный вопрос. — Восхитительно. Позвольте тогда провокационный вопрос... Некоторые ваши критики, утверждают, что ваш брак – это блестящая бизнес-сделка. Вы получаете доступ к нужным людям в политических кругах, а сенатор Кирамман — образ успешной, стабильной семейной женщины, так ценимый избирателями. Воздух в студии застыл. Вандер не потерял самообладания. Он мягко рассмеялся, как будто услышал наивную шутку. — Том, если бы я искал бизнес-партнера, я бы нанял топ-менеджера. А Кассандра... – он снова посмотрел на нее, и на этот раз его взгляд был лишен какой бы то ни было игры, он был на удивление искренним, – она – тот редкий случай, когда твое сердце делает выбор раньше, чем успевает включиться разум. Сердце Кейт сжалось от прилива нежности к нему. В этот момент он был абсолютно честен. Она это видела. Ведущий, получив отпор, тут же сменил мишень. Его взгляд скользнул по матери, и Кейт почувствовал ледяной укол страха в груди. — Сенатор, позвольте и вам задать непростой вопрос. Ваш бывший муж, Тобиас Кирамман, известный и, что уж скрывать, весьма скандальный хирург. Вы развелись два года назад, как раз после вашего назначения на должность сенатора. Не было ли решение о разводе... продиктовано политической целесообразностью? Кассандра не моргнула и глазом. Ее улыбка осталась прежней — холодной, отполированной, как лед. — Мистер Доусон, мой брак распался по личным причинам, о которых я не намерена распространяться. Моя политическая карьера была построена на упорной работе, а не на матримониальных решениях. С Вандером меня связывает общее видение будущего, и я благодарна судьбе за эту встречу. Ответ был безупречным, как выверенный удар шпагой. Кейтлин чуть не захлопала в ладоши от облегчения. И тогда взгляд репортера упал на нее. И в его глазах она прочитала не интерес, а охотничий азарт. — Кейтлин, — он произнес ее имя с притворной теплотой. — А вы скучаете по отцу? Как вы пережили его уход, особенно в такой… напряженный для вашей матери период? Воздух выстрелил из ее легких. Весь мир сузился до ослепительного света и этого вопроса, который повис в студии, как ядовитый газ. Она не была готова. Мать предупреждала ее о возможных провокациях, но не об этой. Не о самом больном. Она почувствовала, как по ее щекам разливается предательский жар. Ее глаза, полные паники и мольбы, устремились на мать. Кассандра смотрела на нее. Не моргая. Ее взгляд был ясен и неумолим. Легкий, почти незаметный кивок. Отвечай. Голос Кейтлин прозвучал хрупко, как тонкий фарфор. — Я… я скучаю по нему, — она прочистила горло, заставляя себя выговорить следующую фразу, отрепетированную до автоматизма. — Но после его переезда в Канаду мы… почти не видимся. Он очень занят. Она сказала это. Справилась. Но внутри все кричало. Она скучала по отцу. Она скучала по нему до боли в горле, до ночных слез в подушку, до того, что порой ей хотелось разбить что-нибудь из ее идеальной коллекции фарфора. Его уход совпал с новым назначением матери, и ее собственная боль потонула в волне публичных скандалов и политических маневров. Ее горе было объявлено несуществующим, потому что оно мешало нарративу. Она опустила взгляд, чувствуя, как горит лицо. И в этот момент ее взгляд встретился с взглядом Вай. И Вайолет не ухмылялась. Не торжествовала. Она просто смотрела. Ее серые глаза, обычно полные насмешки и гнева, сейчас были странно… спокойными. Она смотрела на Кейтлин так, будто видела сквозь безупречный лак, сквозь форму для дебатов и вымученную улыбку. Прямо в тот самый комок боли, что сжимался у Кейтлин в груди. И это понимание, этот безмолвный, ничего не значащий взгляд, был в тысячу раз унизительнее любой насмешки. Потому что Вай, эта грубая, неотесанная девчонка из Бруклина, увидела ее. По-настоящему. И от этого зрелища собственного отражения в ее глазах Кейт стало хуже, чем от любого провокационного вопроса. — Ну, а теперь, Кейтлин, о настоящем. Сейчас у вас новая семья, как вам живется в новой реальности? Она сделала маленький вдох, собирая слова, которые ждали своего часа в подобном сценарии. Слова, отточенные на репетициях с матерью. — Это, безусловно, интересный опыт, — начала она, и ее голос прозвучал удивительно ровно, будто заминки не было. — Конечно, требуется время, чтобы привыкнуть к новому ритму жизни. Но Вандер... он очень старается сделать наш дом уютным для всех. Она бросила быстрый взгляд на отчима, и он ответил ей благодарной, немного растерянной улыбкой. Это была безопасная, нейтральная территория. Хвалить его усилия — всегда хороший ход. И тут ведущий, с той же сладковато-ядовитой улыбкой, перевел взгляд с нее на Вай, а затем обратно. — Кейтлин, а как вам новая роль? Теперь у вас есть сводная сестра. Непросто, наверное, после стольких лет быть единственным ребенком, делить внимание матери? Воздух в студии снова застыл, но на этот раз по-другому. Вай медленно повернула голову. Уголок ее губ дрогнул и пополз вверх, образуя не улыбку, а скорее холодную, острую усмешку. Её взгляд, полный вызова и ядовитого ожидания, уперся в Кейтлин. Она не произнесла ни слова, но её молчание кричало: «Давай. Скажи им. Скажи, какая я неудобная, чужеродная, как я ворвалась в твой идеальный мирок. Я жду». Этот взгляд, эта немое провокация, стали катализатором. Вся ярость, все унижение от предыдущего вопроса, вся накопленная за год ненависть — всё это вспыхнуло внутри Кейтлин белым, холодным огнём. Но годами отточенный контроль не подвёл её. Она не позволила себе ни вздрогнуть, ни сжать кулаки. Она повернулась к ведущему, её лицо озарила та самая, безупречно-светская улыбка, которую она отрабатывала перед зеркалом. Голос прозвучал ровно, бархатисто и абсолютно искренне для любого, кто не умел слышать подледные токи. — Мама всегда говорила мне, что важно уметь адаптироваться к новым обстоятельствам и находить общий язык с самыми разными людьми. — начала она, глядя прямо в камеру, полностью игнорируя Вай. — Жизнь преподносит нам разные уроки, и я благодарна за возможность… учиться. Она сделала крошечную, почти изящную паузу, выдерживая напряженную тишину. — Вайолет, безусловно, обладает очень… яркой индивидуальностью, — слово «яркой» прозвучало как вежливый синоним к «невыносимой» и «вульгарной». — И её появление научило меня многому. Например, терпимости. Она произнесла это с таким сладким, ядовитым сарказмом, что даже ведущий на мгновение замер. Это был идеальный удар. Вежливый, безупречный с виду и смертоносный по сути. Она не сказала ни одного плохого слова, но каждым звуком дала понять, что Вай для неё — не сестра, не подруга, а тяжёлый жизненный урок, испытание на прочность, которое она, Кейтлин, с достоинством выносит. Лицо Вайолет снова застыло в каменной маске, но Кейтлин заметила, как дрогнула её нижняя губа, прежде чем она стиснула зубы. Это была маленькая, но победа. Победа её мира — мира холодных взглядов, идеальных фраз и убийственной вежливости — над грубым и прямым миром Вай. Ведущий, словно акула, учуявшая в воде каплю крови после холодно-безупречного ответа Кейтлин, плавно перевел взгляд на ее сводную сестру. Его улыбка стала шире, почти жалостливой, что было еще оскорбительнее. — Вайолет, — начал он, растягивая ее имя, будто пробуя на вкус что-то странное и неизвестное. — А тебе что досталось от этой... новой семейной динамики? Все взгляды в студии впились в нее. Давление тишины стало физическим. Кейт видела, как Вандер напрягся, готовый в любой момент вмешаться пустой успокаивающей фразой. Видела холодный, предостерегающий взгляд Кассандры, который словно говорил: «Помни, где ты». Вай медленно подняла зеницы на ведущего. В ее серо-зеленых глазах не было ни смущения, ни подобострастия, лишь плоская, безразличная стена. — Мне досталась своя комната с видом на город, — произнесла она ровным, лишенным эмоций голосом. — И еженедельные встречи с психологом. По средам. Вай не улыбалась. Она просто констатировала факт. Самый неудобный и правдивый из всех, что прозвучали за все интервью. Она не стала отрицать «новую динамику», не стала врать о сестринской любви. Она взяла и выставила напоказ самую уродливую деталь их фамильного конструктора — тот факт, что ее, Вай, считают настолько сломанной, что для нее обязательны исправительные сеансы. Ведущий замер с открытым ртом, явно не ожидая такого тона. Камеры, почуяв сенсацию, прицелились в девочку еще упорнее. И в эту секунду тотальной, оглушительной тишины вмешалась Кассандра. Ее голос прозвучал ровно, как откалиброванный инструмент, без единой ноты раздражения. Он был холодным, влажным полотенцем, которым вытерли постыдные брызги. — Это стандартная практика в академии «Лордон» для поддержки учеников в период адаптации к новой академической среде, — произнесла она, глядя прямо на ведущего, полностью игнорируя Вай, как будто та была неодушевленным предметом, издавшим случайный шум. — Мы считаем заботу о психологическом благополучии студентов такой же важной, как и об их академических успехах. Она улыбнулась — тонко, профессионально, подчеркивая разницу между своим цивилизованным тоном и грубым выпадом падчерицы. И тогда Вай пожала одним плечом. Дерзко, по-уличному. Ее взгляд, скользнувший по лицу Кассандры, был полон такого немого, уничтожающего презрения, что даже ледяная броня сенатора на мгновение дала микроскопическую трещину — лишь легкое подрагивание века. — Ага. Адаптация, — бросила она. Это было не просто согласие. Это было уничтожение всей конструкции Кассандры одним словом, произнесенным с такой интонацией, что оно означало ровно противоположное. В этом «адаптация» слышалось: «Исправление. Укрощение. Ломка». Ведущий, наконец, пришел в себя, но было уже поздно. Вай отрезала себя от них. Она снова откинулась в кресло, скрестив руки на груди, ее поза говорила красноречивее любых слов: «Игра окончена. Я сказала все, что хотела». Кассандра, сохраняя маску полного спокойствия, продолжила развивать свою мысль о подходах к образованию, плавно уводя разговор в безопасное русло академических методик. Но яд уже был впрыснут. Идеальная картина дала неизгладимую трещину.

***

Звонок настиг Вайолет в школьном дворе, в редкие минуты тишины между уроками. Она сидела на скамейке, рассеянно выводя в тетради угловатый логотип своей группы «Сопротивление Zaun» в виде стилизованного граффити. Вай сжала трубку, звонки отца в школьное время никогда не сулили ничего хорошего. — Малая, привет. — Его голос прозвучал неестественно бодро, что было верным признаком неприятного разговора. — Слушай, сегодня планы меняются. В четыре за тобой и Кейтлин в школу заедет водитель. Идем все вместе ужинать. В новый ресторан на набережной. Девочка замерла. Воздух вокруг будто сгустился. — Сегодня четверг, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — У меня репетиция. В гараже. С той стороны провода повисла короткая пауза, та самая, что всегда возникала, когда их миры сталкивались лоб в лоб. — Дочка, один раз можно пропустить. Ничего страшного не случится. «Ничего страшного». От этих слов у нее свело желудок. Для него это был всего лишь один вечер. Для нее — выстраданная отдушина, глоток воздуха, ради которого она терпела все остальное. — Ты же знаешь, что по четвергам я в Бруклине, — голос ее стал тише, но в нем зазвенела сталь. — Я не могу. Мы репетируем новый материал. — Твой «материал» подождет, — в голосе Вандера послышалось раздражение. В последнее время он ненавидел, когда она упиралась. — Кассандра забронировала столик. Это важно. Для семьи. Слово «семья» обожгло ее, как всегда. — Твоя семья, может, и важна, а у меня есть свои планы! — прошипела она, отвернувшись от любопытных взглядов одноклассников. — Я не поеду. — Вайолет. — Он произнес ее полное имя. Холодно. Теряя последние кротки терпения. — Ты поедешь. Он не спрашивал. Он ставил ультиматум. И за этим ультиматумом висела невысказанная, но отчетливая угроза: «Иначе ключи от гаража исчезнут. Навсегда». — Хорошо, — выдохнула она в трубку, и это слово стало похоже на надгробную плиту, положенную на ее единственный вечер свободы. — Но только если ты отвезешь меня сразу после в Бруклин. — Договорились, — его голос снова стал мягким, довольным. Проблема была решена. Связь прервалась. Вай стояла, сжимая телефон в побелевшей от напряжения руке, слушая, как в трубке раздаются короткие гудки. Она смотрела в экран, на котором медленно гасло имя отца, и чувствовала, как ярость и обида подступают комом к горлу. Ее единственный, ее священный четверг. Почти украденный ради «семейного» вечера, который будет таким же невыносимым, как и все в этой новой жизни. Она судорожно набрала сообщение в чат «Сопротивление Zaun». Вай: Я задержусь, не начинайте репетицию без меня. Тираны объявили семейный ужин. Надеюсь, мы быстро закончим. Ответ пришел почти мгновенно. Клэггор: Понял. Держись, солдат. Мотоцикл Майло все равно снова не заводится, так что мы убьем время, пока будем тебя ждать.

***

Вай сидела в лимузине, как на иголках. Кожаное сиденье казалось раскаленным, галстук водителя, виднеющийся в зеркале заднего вида, — петлей, медленно затягивающейся на ее собственном горле. Взгляд прилип к циферблату часов на панели: 16:20. «Где эта чертова Кейтлин?» — мысленно прошипела она, в такт тиканью секундной стрелки выбивая барабанную дробь по коленке. Двадцать минут. Двадцать минут ее драгоценного, выстраданного времени, которое должны были принадлежать Бруклину, украденны и выброшенны в помойную яму. И тут она увидела ее в окно. Кейтлин не шла. Она парила по стриженому газону, окруженная тремя девочками из своего «клуба дебатов» — точными копиями себя в миниатюре: с идеальными каре, в безупречно отглаженных униформах и с одинаковыми, сияющими улыбками. Они несли в руках бумажные стаканчики с лимонадом, и их смех, легкий и звенящий, как хрустальные колокольчики, долетал сквозь стекло лимузина. Они двигались медленно, почти небрежно, словно у них впереди была целая вечность. Одна из девочек что-то рассказывала, жестикулируя свободной рукой, и Кейтлин, отхлебнув свой лимонад, закинула голову и засмеялась — тот самый, ясный и беспечный смех, который резал Вайолет по нервам острее любого ножа. Их путь лежал прямо к лимузину. Кейтлин подошла к самой задней двери, почти вплотную. Вай затаила дыхание, ожидая, что вот сейчас щелкнет замок, дверь откроется, и этот кошмар закончится. Но ничего не произошло. Кейтлин остановилась, уперлась локтем в крышу машины и… продолжила разговор. Она повернулась спиной к тонированному стеклу, за которым сидела ее сводная сестра, и погрузилась в беседу. Ее подруга что-то шептала ей на ухо, и Кейтлин снова рассмеялась, бросив через плечо взгляд, полный их глупого, секретного понимания. Вай сидела, сжавшись в комок. Ее пальцы впились в кожу сиденья так, что вот-вот порвут дорогую обивку. В горле стоял ком ярости, такой плотный и горячий, что она почти не могла дышать. Она понимала, что чем дольше она будут задерживаться, и тянуть весь это фарс с "семейным" ужином, тем меньше времени у нее останется на репетицию с друзьями. Каждая секунда ожидания была каплей кислоты, разъедающей ее изнутри. Она ненавидела этот смех. Ненавидела эти стаканчики с лимонадом. Ненавидела то, с какой легкостью Кейтлин распоряжалась не только своим временем, но и ее. И от этого Вай стало еще яростнее. Терпение, и без того натянутое до предела, лопнуло с тихим, внутренним щелчком. Она больше не могла сидеть и наблюдать. Резким, яростным движением она рванула на себя ручку тяжелой пассажирской двери. Дверь со свистом распахнулась и с глухим стуком ударила в бок Кейтлин, которая стояла к ней вплотную. Мир взорвался звуками. — Ай! — Ой! Все произошло за долю секунды. Испуганный вскрик. Хлюпающий звук. Пятно холодной сладости, растекающееся по коже. Кейтлин отшатнулась, держа в руке пустой, смятый стаканчик. Лимонад, бледно-желтый и липкий, широкой полосой растекся по ее руке, залил манжет белой блузки и каплями упал на отполированный носок ее туфель. Воздух застыл. Смех девочек оборвался, словно перерезанный горло. Они смотрели на Вай с одинаковыми масками ужаса и осуждения на лицах. — Аккуратней?! — выдохнула одна из них. Но Вай не смотрела на девочек. Ее взгляд был прикован к Кейтлин. Та стояла, ошеломленная, глядя на свою липкую, мокрую руку. Ее лицо, секунду назад сиявшее беззаботной улыбкой, исказилось. Сначала от шока, а затем — медленно, неотвратимо — на нем стала проступать ледяная, беспримесная ярость. Она подняла глаза на Вай. И в ее голубых, обычно холодных глазах, плясали демоны. — Ты… — начала Кейтлин, и ее голос дрожал от едва сдерживаемой злобы. Она вытерла руку о свою юбку, оставляя неприличное желтое пятно. — Ты что, рехнулась?! Вай уже вылезла из лимузина и стояла перед ней, сжав кулаки. Ее собственная ярость, наконец, нашла выход. — Я рехнулась? — парировала она, не скрывая презрения. — Я сижу тут двадцать минут, как идиотка, пока ты строишь из себя королеву бала? У некоторых из нас есть дела поважнее, чем трепаться у лимузина! — Какие именно? — тихо, но с ледяной четкостью произнесла Кейтлин. Она подняла глаза, и ее взгляд был подобен отточенной стальной игле, готовой вонзиться в самую душу. — Вандализм в каком-нибудь гараже? Этот удар пришелся точно в цель. Слово «вандализм» по отношению к ее святилищу, к ее творчеству, к последнему оплоту ее настоящего «я» — было последней каплей. Вай почувствовала, как по щекам пышет жар, а в ушах начинает звенеть. Она готова была ринуться в бой, вцепиться в эти идеальные волосы, стереть с этого лица маску превосходства. Ее мышцы напряглись для рывка. И в этот момент дверь со стороны водителя открылась. Сам водитель, Джери, выглядел бледным и растерянным. — Девочки, прошу вас, — его голос дрогнул. — Нам надо ехать. Вай не шевельнулась. Она продолжала сверлить Кейтлин взглядом, посылая в ее сторону весь свой немой, сконцентрированный гнев. Казалось, воздух между ними трещал от напряжения. Она ненавидела ее. В этот момент — чисто, без остатка. Медленно, с театральной медлительностью, показывая, что это ее добровольный выбор, а не подчинение, Вайолет развернулась и снова залезла в салон. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что лимузин качнулся на рессорах. Наступила тишина. Кейтлин, вся перемазанная лимонадом, с трясущимися от ярости руками, стояла на тротуаре. Затем она выпрямилась и отряхнула капли с манжеты, ее лицо снова стало холодным и непроницаемым. Она повернулась к водителю, и ее голос прозвучал абсолютно ровно, словно ничего не произошло. — Джери, откройте для меня дверь с другой стороны, пожалуйста. Воздух на тротуаре все еще вибрировал от взрыва. Подруги Кейтлин застыли в немом шоке, глядя то на нее, то на захлопнутую дверь лимузина, за которой скрылась буря по имени Вайолет. Одна из них, самая болтливая, сделала неуверенный шаг вперед. Ее лицо выражало сочувствие. — Кейт, держись. — прошептала девочка, бросив многозначительный взгляд на машину. — Тебе теперь всю дорогу придется терпеть это… это чудовище в замкнутом пространстве. Слова повисли в воздухе, ядовитые и слащавые, как испорченный мед. Они должны были стать гвоздем в гроб этого унизительного инцидента, последним штрихом, подтверждающим, что Кейтлин — жертва, а Вай — ненормальная. Кейт медленно перевела на подругу взгляд и сделала легкий, небрежный жест рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — До завтра, девочки. Не опаздывайте на историю. И, не дожидаясь ответа, она развернулась и обошла лимузин. Но прежде чем скрыться из виду, Кейтлин сделала короткий, тяжелый вдох, будто заставляя себя сделать следующий шаг и сесть в машину.

***

Воздух в «Калипсо» был густым и тягучим, пропитанным ароматами трюфелей и дорогого вина, но для Кейтлин он паха лишь одним — унижением. Каждая молекула этого воздуха, казалось, липла к ее испачканной блузке, выставляя ее недостаток напоказ всему этому светскому обществу. Она сидела с идеально прямой спиной, вкладывая в осанку все годы тренировок, но внутри все было сжато в один тугой, болезненный комок. Ее пальцы, сжимавшие фужер с водой, были ледяными. Она чувствовала на себе взгляд матери еще до того, как та заговорила. Холодный, сканирующий, неумолимый. Он скользнул по ее лицу, по прическе, и наконец замер на том самом, уродливом, желтом пятне на безупречной белой ткани. Кейтлин мысленно сжалась, ожидая удара. — Кейтлин, дорогая, — голос Кассандры был тихим, как шипение змеи, от которого по спине побежали мурашки. — Не хочешь объяснить, почему ты выглядишь так, будто работала на раздаче напитков в школьной столовой? Удар был точным и безжалостным. Жар стыда и ярости прилил к ее щекам. Она ощутила, как взгляды Вандера и Вай впились в нее. Положив вилку с таким видом, будто это требовало нечеловеческих усилий, она подняла глаза. Ее собственный голос прозвучал отстраненно и ровно, будто из другого измерения. — Я думаю, эту историю лучше расскажет Вайолет. Она не смотрела на сводную сестру. Смотреть на нее — значит видеть источник всего этого пятна, этого позора. Кассандра медленно перевела взгляд на Вай. Та сидела, нахмурившись, уставившись в свое блюдо с таким видом, будто это была не изысканная паста, а миска с опилками. Ее пальцы сжимали нож и вилку с такой силой, что костяшки побелели. Кассандра мягко кашлянула, привлекая внимание. Звук был подобен щелчку кнута. — Вайолет? — произнесла она, и одно только имя в ее устах звучало как обвинение. Девушка медленно подняла глаза. — Кейтлин облилась лимонадом, когда общалась с подругами, — равнодушно произнесла она, пожимая плечом. — Вероятно, шутка была слишком смешная. От смеха и пролила. Кейт встрепенулась, как будто ее ударили током. Вай лгала, нагло, спокойно, с издевкой в голосе, будто это всего лишь нелепая случайность. «Шутка была слишком смешная». От этих слов ком ярости в груди взорвался. — Это ты ударила меня дверью машины! — выпалила она, ее голос на мгновение сорвался, выдавая всю накопленную обиду. — Из-за тебя я все это пролила! Вай медленно повернула к ней голову. На ее лице расплылась улыбка. Не радостная, не счастливая, а медленная, ядовитая улыбка полного превосходства и издевки. Она положила локти на стол — еще одно мелкое нарушение этикета, которое заставило Кассандру слегка наморщить нос. — Ой, прости, — слащаво протянула Вай, притворно склонив голову набок. — Я, наверное, случайно задела тебя, когда выходила из машины. Так хотела поскорее вежливо напомнить, что некрасиво заставлять ждать наших… любимых родителей. Каждое слово было ударом иглы, точно входящим в самые уязвимые места. «Случайно». «Вежливо». «Любимых родителей». Эта ложь, обернутая в личину заботы, была куда страшнее прямой агрессии. Кейтлин сидела, парализованная этим наглым спектаклем, чувствуя, как жгучая ярость подступает к горлу, угрожая сорваться криком. Она видела, как губы матери уже сложились для холодного, уничтожающего вердикта, и в глубине души жаждала его — чтобы хоть кто-то восстановил порядок, наказал эту лгунью, стер с ее лица эту мерзкую ухмылку. Но вердикта не последовало. — Хватит! Голос Вандера прозвучал как выстрел, грубо разорвав напряженную тишину. Кейтлин вздрогнула, почувствовав себя преданной. Он посмотрел на Кассандру, и в его взгляде читалась не досада, а усталая просьба прекратить этот спектакль. И мать… мать смягчилась. Она отступила. Ради чего? Ради иллюзии мира? Вандер выдохнул, переводя взгляд с Вай на Кейтлин, пытаясь охватить их обеих. — Я и Кассандра... хотим вам кое-что сообщить, — Вандер выдохнул, и его попытка казаться легким и радостным провалилась, обнажив лишь напряжение. — Поскольку скоро начнутся весенние каникулы, мы решили, что нам всем... нужен отдых. Смена обстановки. Мы сняли дом. На озере Каюга. На две недели. Поедем всей семьей. Слова обрушились на Кейтлин, как ведро ледяной воды. Она не сразу осознала их смысл. «Дом. На озере. Две недели». Они повисли в воздухе, тяжелые и нереальные. Она смотрела на Вандера, не веря своим ушам. Это не могло быть правдой. Это была какая-то ужасная шутка. — Это будет прекрасной возможностью провести время вместе, — голос Кассандры вернул ее к реальности. Тон был ровным, безапелляционным. Это был не план. Это был приговор. — Свежий воздух, природа. Я уверена, это пойдет всем на пользу. Польза? Кейтлин почувствовала, как у нее подкашиваются ноги. Ее взгляд машинально метнулся к Вай, и она увидела в ее глазах не знакомые ненависть и презрение, а то же самое, что чувствовала сама — леденящий ужас и полное, абсолютное недоумение. Они были по одну сторону баррикады. И от этого осознания по спине у Кейтлин пробежали мурашки. Быть в одной лодке с Вайолет было хуже любого наказания. Шок начал медленно отступать, уступая место волне горячего, панического возмущения. Она резко повернулась к матери, и ее лицо, годами тренировавшееся сохранять бесстрастное спокойствие, исказилось гримасой неподдельного протеста. — Мама, — ее голос прозвучал резко, с непривычной дрожью. — Но это невозможно. У меня были планы. Расписание тренировок по стрельбе расписано на все каникулы. Тренер сказал, что этот интенсив критически важен перед отборочными! Она вложила в эти слова всю свою боль, все отчаяние, пытаясь достучаться до того, кто всегда ставил достижения и амбиции выше всего. — Да! — неожиданно поддержала ее Вай, и это прозвучало так же нелепо, как и все в этот вечер. — Что она сказала! Планы! У меня тоже... есть планы. Мы с Майло и Клэггором... мы договорились. Мы хотим записать демо. Настоящее, студийное. Мы уже нашли помещение подвал, договорились об аппаратуре... это нельзя перенести! И... и мы хотели поехать на несколько дней на мотофестиваль в Пенсильванию! Кейтлин даже не взглянула на нее. Ее взгляд был прикован к матери, умоляя, требуя отмены этого абсурдного решения. Наступила тягостная пауза. Кассандра и Вандер обменялись взглядами — короткими, понимающими, будто два генерала, координирующие атаку. И Кейтлин с холодом в душе поняла, что они уже все решили. Заранее. — Кейтлин, твой тренер уже уведомлен о том, что ты будешь отсутствовать, — прозвучал холодный, отполированный голос Кассандры. Каждое слово было как удар ножом. — Что касается интенсива... Семейные ценности — это основа. Две недели не перечеркнут твоих успехов, если, конечно, твоя мотивация действительно столь сильна. Ее слова были как удар тупым предметом — беззвучным, но от этого не менее болезненным. Кейтлин побледнела. Все ее доводы, вся ее идеально выстроенная система рухнула перед одним простым решением матери. Затем очередь дошла до Вай. Вандер тяжело вздохнул, но его голос прозвучал твердо, без тени тех уговоров, что бывали раньше. — Вай, «демо» и «мотофестиваль» — это не планы, это развлечения. Их можно отложить. Твои друзья никуда не денутся. Каникулы мы проводим вместе. Все. Точка. Кейтлин откинулась на спинку стула, ее лицо снова стало маской, но теперь — маской шока и горького поражения. Две недели. Взаперти. С этой… этой вульгарной провокаторшей. В доме у какого-то озера. Это был не отдых. Это был новый, изощренный вид пытки, прикрытый благими намерениями. И самое ужасное было в осознании, что сбежать от этого невозможно.