Второй первый раз

Самолёт «Кентавров» начал снижение над Нью-Йорком поздно вечером. Последние дни слились в одну быструю череду событий. Сначала — официальное разрешение на полный контакт. Затем — пресс-релиз клуба, взорвавший ленты заголовками «Холландер возвращается». Шейн листал комментарии в соцсетях, где тысячи незнакомых людей желали ему удачи, и это странно грело. Ближайшую игру он, как и планировалось, пропустил. Но уже в следующем матче вышел на лёд — всего на десять минут, подменяя игрока из фарм-клуба в четвертом звене. Один жесткий стык, одно выигранное вбрасывание — и никакой головной боли. Этого хватило, чтобы понять: он вернулся по-настоящему. Илья, однако, этого восторга не разделял. Все эти десять минут игры он провел на скамейке с лицом человека, ожидающего расстрела, а не гола. Даже после финальной сирены он не расслабился, продолжая сканировать Шейна тяжелым, рентгеновским взглядом, словно искал трещины на фасаде. Эта удушающая забота начинала раздражать. Шейн ловил себя на мысли: неужели это только страх за его здоровье? Или за этим кроется что-то еще? Может, Илья просто не доверяет ему? Думает, что раз Шейн забыл последние девять лет их жизни, то он забыл и то, как быть надежным партнером на льду? Город внизу светился гигантской, пульсирующей золотой сетью, раскинутой от горизонта до горизонта. Для Шейна это был первый выезд за девять лет (по его внутреннему календарю) — и одновременно первый выезд в экипировке «Оттавы», а не «Монреаля». От этого сочетания в животе неприятно тянуло. Это была странная, тошнотворная смесь: горечь от предательства лучшего друга и полный сюрреализм происходящего. Он сидел в кресле с логотипом команды, которую боготворил в детстве, но против которой обязан был вести войну, будучи верным солдатом «Монреаля». Ирония судьбы. Он летел на игру в форме тех, кто годами был его принципиальным соперником, и совершенно не помнил, как и когда успел сменить баррикады. Самолёт был таким же, как и всегда: командный чартер, летающая раздевалка, где сотни перелётов сплавились у него в голове в одну бесконечную линию. Но теперь каждая деталь казалась чуть смещённой, неправильной, как в зеркальном отражении. Вместо привычной сине-белой гаммы «Монреаля» салон был выдержан в строгих черно-красных тонах. Логотип на кожаном подголовнике был чужим. Это резало глаз, вызывая иррациональное чувство, будто он сел не на тот рейс. В салоне царила сонная, деловая тишина. Никакого буйства, никаких вечеринок. Это был бизнес-рейс. Тренеры в носовой части уже разбирали видео на ноутбуках, освещенные холодным светом экранов. Новички сидели тихо, в наушниках, стараясь быть незаметными. В хвосте, где обычно собирался костяк команды, в этот раз тоже было спокойно. Ветераны тихо переговаривались, обсуждая новости лиги, кто-то читал, кто-то просто смотрел в иллюминатор на огни проплывающих городов. Пахло пережаренным кофе, ментоловыми леденцами и старым войлоком. Рутина, доведенная до автоматизма. Трой Баррет, сидевший через проход от Шейна, наглядно демонстрировал этот профессиональный пофигизм. Он спал. Причем спал так, словно находился в своей спальне, а не в кресле самолета. Он распластался, насколько позволяло пространство, бесцеремонно вытянув длинные ноги в проход, рискуя подставить подножку любой стюардессе. На лице у него красовалась нелепая пушистая маска для сна в виде морды панды, которая смотрелась на лице двухметрового нападающего совершенно сюрреалистично. Рот был слегка приоткрыт, и Трой тихо, уютно посапывал, абсолютно не заботясь о предстоящем матче, давлении прессы или возвращении блудного Шейна. Для него это был просто еще один вторник. Стюардессы, кстати, ходили по салону уверенно, почти по-семейному. Они знали всех по имени, знали, кому нужен второй плед, кто боится турбулентности, а кто снова забыл зарядку. Одна из них — высокая, статная брюнетка — задержалась у их ряда. — Рада видеть вас на борту, мистер Холландер, — сказала она с теплой, профессиональной улыбкой. — Чай с лимоном и медом? Как обычно перед посадкой? Шейн моргнул. «Как обычно». У него здесь были свои ритуалы, о которых он не знал. — Да, — выдавил он. — Спасибо. «Ты вернулся», — прочитал он в её взгляде. «Ну или почти», — ответил он про себя. Он сидел рядом с Ильёй. Это было самым странным. В «Монреале» он всегда сидел один или с Хейденом. Здесь его место было рядом с капитаном. Илья, как будто назло всем стереотипам о тупых хоккеистах, читал. Настоящую, бумажную книгу. Толстую, в потрепанном переплете. Шейн украдкой, скосив глаза, глянул на обложку. Кириллица. «Братья Карамазовы». «Сноб», — подумал он, и от этой мысли внутри всё сжалось от острой, щемящей нежности. В 2016-м году такой сценарий даже не приходил ему в голову. Они были по разные стороны самой жестокой войны в лиге. «Монреаль» против «Бостона». Историческая ненависть, вшитая в подкорку. Представить их в одном самолете было так же невозможно, как представить перемирие между огнем и бензином. Они встречались только на льду, чтобы уничтожать друг друга, или в темных номерах, чтобы любить друг друга. Но всегда — тайно, на бегу, воруя минуты у вечного противостояния. Мысль о том, чтобы сидеть вот так — открыто, плечом к плечу, одетыми в одинаковые клубные костюмы с эмблемой третьей команды, «Оттавы», — тогда показалась бы ему бредом сумасшедшего. Ненаучной фантастикой. Но теперь локоть Ильи касался его локтя. Тепло, спокойно, по-хозяйски. Илья листал журнал, иногда задевая Шейна плечом, и даже не замечал этого. Для него это была рутина. А для Шейна это простое, будничное касание ощущалось более сюрреалистичным, чем сама амнезия. Оно кричало о том, что мир действительно перевернулся с ног на голову, и все старые карты войны больше не действительны. Каждая вибрация турбулентности казалась ему символичной — словно самолёт напоминал, что всё непрочно. И что он по-прежнему пассажир-безбилетник в собственной жизни. Нью-Йорк встретил их роскошью и агрессивной суетой. Отель на Манхэттене. Стеклянные вращающиеся двери, блестящий холл с мраморным полом, запах дорогого сандала и лимонного полироля. Люди мелькали, как в ускоренной съемке. Вспышки камер за стеклом — папарацци уже караулили вход. Шейн поглубже надвинул кепку на глаза, чувствуя, как от шума и резкого света начинает пульсировать висок. Ему хотелось провалиться сквозь землю или хотя бы в темную комнату. Трэвел-менеджер команды уже ждал их у лифтов с пачкой конвертов. Илья, проходя мимо, лишь кивнул ему, на ходу подхватил свой ключ и жестом поторопил остальных, чтобы не создавать затор в лобби. — Мы в 412-м, — сказал он, протягивая пластиковую карточку Шейну. Спокойно. Буднично. Словно это было законом физики. В НХЛ игроки обычно жили по двое. Это знали все. Но для них… правила были другими. Стали другими. Они поднимались на лифте в молчании — том, в котором больше смысла, чем в любом разговоре. Цифры этажей загорались мягким золотом. Лифт покачивался — неотрывно, плавно, унося их вверх, прочь от шума города. Двери открылись на 4-м этаже. Коридор был типичным для дорогих отелей: толстый ковер, глушащий шаги, приглушённые бра на стенах, бесконечный ряд одинаковых дверей, похожих на соты в улье. Но стоило сделать несколько шагов по этому ковру — и Шейна резко накрыло. Вспышка памяти ударила так сильно, будто кто-то сорвал предохранитель в голове. Бостон. 2014 год. Темнота гостиничного номера, разбавленная лишь красным свечением электронных часов. 00:15. С соседней кровати доносится ритмичное сопение. Хейден, его сосед, его лучший друг, спит крепко, но Шейн всё равно лежит неподвижно, боясь даже вздохнуть полной грудью. Телефон под подушкой вибрирует один раз. Коротко. СМС. Шейн медленно вытягивает руку, прикрывая экран ладонью, чтобы свет не ударил в глаза. На экране всего два числа: «803». Номер комнаты. Восьмой этаж. «Монреаль» занимает четвёртый. Илья снял номер в их же отеле, но на нейтральной территории, куда не заходят тренеры. Это было безумие — прийти в логово врага, зачекиниться под носом у всей команды соперника. Шейн сползает с кровати. Джинсы он натягивает лежа, извиваясь ужом. Кроссовки берет в руки — шнуровать их придется в коридоре. Самый страшный момент — щелчок дверного замка. В тишине ночи он кажется грохотом выстрела. Шейн замирает, глядя на спину Хейдена. Тот всхрапывает, переворачивается на другой бок, но не просыпается. Коридор. Лифт. Кнопка «8». Шейн идет по ковролину чужого этажа, чувствуя себя шпионом в тылу врага. 801... 802... 803. Он не успевает постучать. Дверь открывается, едва он подходит. Илья не спал, он караулил у глазка. Рывок за руку — и Шейн оказывается внутри. Это стандартный безликий номер, точная копия того, откуда он только что сбежал, но здесь воздух наэлектризован так, что волоски на руках встают дыбом. — Твой сосед? — быстрый, отрывистый шепот Ильи. — Спит как убитый. Илья выдыхает, прижимается лбом к его лбу, закрывая глаза. Риск оправдался. У них есть этот номер, эта ночь и эта иллюзия безопасности посреди вражеского лагеря. — Шейн? Голос Ильи прорезал флэшбек, как холодный скальпель. Шейн моргнул, хватая ртом воздух. Коридор Бостона растворился, уступая место коридору Нью-Йорка. Илья стоял у двери 412, держа карту у замка. Он смотрел на Шейна с тревогой. — Ты побледнел. Голова? — Нет, — выдохнул Шейн. — Нет. Воспоминание. Илья не стал расспрашивать. Он просто кивнул и открыл дверь. Внутри оказался люкс. Просторный, в бежевых тонах, с огромной кроватью king-size и панорамным окном, за которым горели огни мегаполиса. Илья вошел первым. Он бросил сумку у входа и сразу подошёл к окну. Резким, привычным движением задернул плотные шторы, отсекая город, отсекая мир. Автоматически. Почти ритуально. Шейн узнал это движение. Его мышцы помнили этот жест раньше, чем сознание. Сначала шторы. Потом замок. Он вошёл следом. Щелчок замка за спиной прозвучал… слишком громко. Слишком интимно. Как выстрел стартового пистолета. Как признание. Они были одни. В отеле. В чужом городе. В одной комнате. — Ты как? — спросил Илья, расстёгивая манжеты рубашки и вешая пиджак в шкаф. Его движения были спокойными, домашними. — В норме, — Шейн сел на край кровати. Пружины мягко подались под ним. Он провёл рукой по накрахмаленной простыне. Холодная. — Просто… дежавю. Отели. Ты. Я. Этот запах. Илья остановился. Повернулся к нему, опираясь плечом о шкаф. — Да, — тихо сказал он. — Я понимаю. Я тоже каждый раз вспоминаю. — Это было как наркотик, — признался Шейн, глядя на свои руки. — Страх, что нас поймают. И желание. — Теперь мы играем за одну команду, Шейн, — мягко сказал Илья. — И нам не нужно прятаться. Никто не выселит тебя из номера, если увидит здесь твою сумку. Мы здесь официально. Твое имя в списке жильцов рядом с моим. Шейн поднял глаза. Илья смотрел на него спокойно, открыто. Без того напряжения, которое всегда висело между ними в прошлом. Шейн выдохнул и впервые за весь день почувствовал, как напряжение отпускает плечи. — Это странно, — сказал он. — Странно не бояться стука в дверь. Илья улыбнулся — той самой редкой, «приватной» улыбкой, от которой у Шейна всегда земля уходила из-под ног. — Привыкнешь, — пообещал он. — К хорошему быстро привыкаешь. Он подошел к мини-бару, достал две бутылки воды и кинул одну Шейну. — Лови. Вибе сказал пить воду. Завтра ранний подъем. Шейн поймал холодный пластик. — Завтра игра, — напомнил он. — Завтра мы надерем задницу «Адмиралс», — поправил Илья, стягивая рубашку через голову. — А сейчас — спать. Я хочу занять левую сторону, пока ты не улегся. Шейн смотрел на шрамы на спине мужа, на то, как он по-хозяйски занимает пространство номера. И подумал, что, возможно, Нью-Йорк — это не так уж и плохо. Особенно если тебе не нужно убегать из него на рассвете.