согрей мое сердце

санеми зашёл в туалет на первом этаже, где почти не бывает людей. он толкнул дверь ногой, шагнул внутрь и прислонился к холодной кафельной стене, закрыв глаза. дыхание сбивалось, в ушах гудело. он чувствовал вкус крови на губах, ноющую боль в боку и гораздо более острую, глухую — где-то под рёбрами, в груди. он услышал, как дверь открылась снова, но не обернулся. шаги были лёгкие, торопливые. он знал, чьи это шаги. — санеми, — тихо позвал гию. тот молчал. смотрел в раковину, в ржавую сеточку стока. — пожалуйста, послушай меня, — голос гию дрогнул. он стоял в двух шагах, будто боясь подойти ближе. — я… я не хотел, чтобы всё так вышло. вчера. когда ты… когда ты хотел меня поцеловать. санеми резко повернулся. лицо его было искажено, разбитая губа пульсировала. — да? а что ты хотел? чтобы я спросил письменно? с трёх ракурсов? — нет! — гию сжал кулаки, его собственные щёки горели. — я испугался. я так сильно засмущался, что у меня в голове всё перепуталось. я не думал про ликёр, я просто… выпалил первое, что пришло в голову. чтобы отодвинуть этот момент. потому что ты… ты ко мне наклонился, а у меня внутри всё оборвалось. и я не понял, от страха это или от чего-то ещё. он говорил быстро, сбивчиво, слова путались, но текли рекой, которую он, видимо, держал в себе всю ночь и всё утро. — мы так мало общаемся, — выдохнул гию, опуская глаза. — мы вечно ссоримся, или молчим, или ты кричишь, а я просто стою. и вдруг… фейерверки. и сладкая вата. и ты смотришь на меня так… будто я что-то значу. и я не знал, что с этим делать. я не знал, как на это реагировать. поэтому сбежал. в словах. а ты потом сбежал по-настоящему. санеми слушал. его дыхание постепенно выравнивалось. злость, та напряжённая, острая злость, что клокотала в нём, начала медленно оседать, оставляя после себя лишь усталость и эту ноющую пустоту. он смотрел на гию — на его потупленный взгляд, на покрасневшие уши, на руки, которые теребили край рубашки. — дурак, — наконец выдохнул санеми, но в его голосе уже не было прежней жёсткости. только усталое признание. — просто сказал бы, что струсил. я же не съел бы тебя. гию рискнул поднять на него взгляд. — а ты не съел бы меня? санеми хмыкнул, и это превратилось в лёгкий стон — губа болела. — не знаю. может, и съел бы. но аккуратно. уголки губ гию дрогнули. это была почти улыбка. неуверенная, робкая, но улыбка. санеми увидел её и почувствовал, как что-то тяжёлое и колючее внутри начинает потихоньку разворачиваться, отпускать. — извини, — снова сказал гию, ещё тише. — за вчера. и за… за сегодня. за сабито. он не должен был так говорить. — да он просто защищает тебя, как енот своего енотёнка, — буркнул санеми, пожимая плечом. ему вдруг стало неловко за свою ярость. — ладно. я… тоже не ангел. полез драться, как последний дебил. в школе. при всех. он вздохнул, провёл рукой по лицу, потом взглянул на свои костяшки — они были ободраны. — выгляжу, блин, как после драки в подворотне. — пойдём, — неожиданно предложил гию. — я… обработаю тебе раны. у меня дома есть всё. санеми поднял бровь. — у тебя дома? гию кивнул, уже увереннее. — да. это недалеко. и… и там никого нет. санеми смотрел на него секунду, две. потом просто кивнул. — ладно. веди. --- комната томиоки гию была такой же тихой, как и он сам, но тишина эта была наполненной. небольшая, почти квадратная комната, окно выходило во двор, заставленное цветами в глиняных горшках — неяркими, в основном зелёными, с длинными листьями. главное, что бросалось в глаза — книги. они были везде. аккуратные стопки на полу вдоль стены, несколько рядов на недорогом белом стеллаже, который уже слегка прогибался под тяжестью, парочка на прикроватной тумбочке. это были не только учебники. много художественной литературы, в основном классика, в потрёпанных переплётах, но ухоженных. а ещё — манга. много манги. тома стояли ровными рядами, отсортированные, видимо, по авторам или сериям. можно было разглядеть «клинок, рассекающий демонов», «хаяо миядзаки: собрание работ», ещё какие-то названия. не коллекция ради пафоса, а просто то, что любимо и перечитано не раз. на стене над столом висела простая полка, а на ней стояли несколько фигурок — недорогих, из тех, что продаются в каждом аниме-магазине, но расставленных с любовью. рядом лежали кисти для рисования и неудавшиеся, свёрнутые в трубочку, наброски. пахло здесь бумагой, старыми страницами, лёгкой пылью и чем-то ещё — чистотой, может быть, или просто спокойствием. санеми, переступив порог, на мгновение застыл, осматриваясь. это было так непохоже на его собственный хаос. — садись, — тихо сказал гию, указывая на аккуратно заправленную кровать. — я принесу аптечку. санеми сел, стараясь не развалиться, не нарушить этот хрупкий порядок. он чувствовал себя немного не в своей тарелке, но и как-то… на месте. странно. гию вернулся с небольшой пластиковой коробкой в руках. он присел рядом на стул, откинул крышку. внутри всё было разложено по отделениям: бинты, пластыри, вата, бутылочки с перекисью и зелёнкой, тюбик с заживляющей мазью. — давай твою руку, — сказал гию, и его голос приобрёл какую-то новую, мягкую твёрдость. санеми протянул ему руку. гию взял её — осторожно, пальцы его были прохладными и удивительно нежными. он смочил ватный диск перекисью и начал обрабатывать ссадины на костяшках. щипало, но санеми даже не поморщился. он смотрел, как гию сосредоточенно хмурит брови, как его длинные ресницы отбрасывают тени на щёки. — извини, — вдруг снова сказал санеми, на этот раз тихо, почти шёпотом. — за всё. что вчера накричал. что сегодня полез драться. что вообще… всё так криво получается. я не умею по-другому. гию поднял на него глаза. его синие глаза были ясными, глубокими. он не ответил сразу, просто мягко улыбнулся и кивнул, как бы говоря: «я знаю. и ничего». потом снова опустил взгляд, взяв новый ватный диск, чтобы аккуратно промокнуть кровь на его губе. движение было таким бережным, что санеми закрыл глаза. гию работал молча, методично, с той же тщательностью, с какой, наверное, расставлял книги на полках. обработал все ранки, на губу нанёс немного мази. его прикосновения были исцеляющими не только для кожи. когда он закончил, он отодвинулся, убирая аптечку. в комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была тёплой, уютной. за окном темнело, в комнате гию включил настольную лампу, и она отбросила мягкий жёлтый круг света на них обоих. гию сидел, глядя на свои руки, сложенные на коленях. уши его снова начали розоветь. он, казалось, что-то обдумывал, собираясь с духом. — санеми, — наконец произнёс он, не поднимая глаз. голос его был тихим, но чётким. — а? — отозвался тот, лениво наблюдая за ним. — до нового года… осталось три дня. — ну да, — санеми кивнул, не понимая, к чему он ведёт. гию глубоко вдохнул, поднял на него взгляд. лицо его было серьёзным, а щёки горели едва заметным румянцем. — может… может, встретим его вместе? он выпалил это быстро, словно боясь, что слова застрянут в горле. и замолчал, замер, будто ожидая удара. санеми смотрел на него. на его покрасневшие уши, на синие, честные глаза, на губы, слегка приоткрытые от волнения. он чувствовал, как где-то глубоко внутри, в той самой пустоте, что образовалась после вчерашнего, начинает разгораться маленький, тёплый огонёк. уголки его рта сами собой поползли вверх, растягивая больную губу, но он не обратил на это внимания. — вместе? — переспросил он, и в голосе его прозвучала лёгкая, почти невесомая усмешка. — типа, как свидание? гию покраснел ещё сильнее, но кивнул. один раз, решительно. — типа. санеми откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. он сделал вид, что раздумывает, хотя ответ уже был готов, бился под рёбрами, как птица. — а что будем делать? — спросил он, прищурившись. — мангу твою читать? или на фейерверки снова пойдём? — можем… просто быть, — тихо ответил гию. — смотреть телевизор. или не смотреть. есть то, что приготовим. я… я могу приготовить соба. если захочешь. — соба, значит, — санеми протянул, и улыбка его стала шире, уже не скрываясь. — ладно. договорились. только без ликёра в конфетах, хорошо? гию наконец рассмеялся. тихо, сдержанно, но искренне. это был красивый звук. — хорошо, без ликёра. они сидели в тёплом круге света от лампы, в комнате, пахнущей книгами и спокойствием. снаружи, за окном, начинался вечер, а до нового года оставалось всего три дня. но впервые за долгое время оба чувствовали, что время теперь работает на них. и что всё, что было до этого — ссоры, неловкость, драка — было просто долгой, извилистой дорогой сюда. в эту тихую комнату. к этому простому вопросу и к этому ещё более простому, но такому важному «да».