согрей мое сердце

тридцать первого декабря в квартире томиоки пахло по-особенному. запах хвои от маленькой, купленной на рынке ёлочки смешивался с ароматами готовящейся еды: жареной курицы, маринованных овощей, ванили из теста для печенья, которое гию почему-то решил испечь в последний момент. воздух был тёплым, густым, праздничным. они готовили вместе, вернее, гию готовил, а санеми по большей части мешал, пробуя всё на вкус и получая за это шлепки лопаткой по руке. на столе, застеленном чистой скатертью в сине-белую клетку, постепенно вырастали странные, но сделанные с душой творения: оливье, в котором картошки было почему-то больше всего, селёдка под шубой с явным перебором свёклы, тарелка с аккуратно нарезанными роллами, которые санеми с трудом, но свернул, и та самая соба, которую гию приготовил идеально. атмосфера была лёгкой, почти беззаботной. они то смеялись над чем-то глупым, то спорили из-за пустяков. но тень вчерашнего — и позавчерашнего — ещё витала где-то на периферии, заставляя их движения иногда быть чуть более осторожными, взгляды — чуть более продолжительными. первая тревога грянула, когда гию поставил на стол пакет с соком — яблочным и персиковым. — это что? — прищурился санеми, доставая из холодильника бутылку дешёвого, но вполне презентабельного шампанского. — сок. мы будем пить сок, — тихо, но настойчиво сказал гию, отодвигая бутылку. — в новый год? ты с ума сошёл? это же традиция! — традиция — для тех, кто хочет пить. я не хочу. и тебе не стоит. — почему мне не стоит? — санеми упёрся руками в бока. — я взрослый. почти. — потому что в прошлый раз, когда ты пил тот ликёр в конфетах, ты стал… назойливым, — выдохнул гию, краснея. — я был трезвый как стекло! — возмутился санеми. — и я не был назойливым, я был романтичным! это ты всё испортил! спор длился минут десять. они ходили по кухне кругами, тыкая пальцами в бутылку и пакет с соком. в конце концов, гию, видя, что санеми не сдаётся, сжал губы. — ладно. но по чуть-чуть. только бокал. для тоста. — два, — тут же парировал санеми. — один. — полтора. — один! — ладно, один, зануда, — сдался санеми, но в глазах его сверкнула хитрая искорка. вторая стычка случилась из-за телевизора. санеми хотел включить какую-то громкую музыку, гию настаивал на тихом фоновом кино. снова поспорили, снова покричали, и снова, выдохнув, нашли компромисс — включили канал с трансляцией из москвы, но звук убавили почти до минимума. третья, самая смешная, — из-за мандаринов. санеми начал чистить их и бросать шкурки в гию, тот в ответ кидался зёрнышками. через минуту они уже хохотали, сидя на полу среди оранжевых клочьев, и гию думал, что никогда ещё не видел санеми таким… лёгким. к десяти вечера они наконец сели за стол. комната погрузилась в мягкий полумрак, горели только гирлянды на ёлке и пара свечей, которые гию, зажмурившись, всё-таки разрешил зажечь. свет от них плясал на стенах, на стопках книг, делая комнату ещё более уютной и таинственной. они ели, болтали. сначала о ерунде — о школе, о надоевшем учителе математики, о том, как сабито, оказывается, в тайне коллекционирует камни. потом разговор пошёл глубже. санеми, ковыряя вилкой в салате, вдруг сказал: — я ненавижу новый год дома. отец вечно пьяный, сёстры плачут, мать… матери нет. поэтому я обычно сбегал. гулял до утра. один. гию слушал, не перебивая. потом тихо ответил: — а я всегда был один. даже когда люди вокруг. мне казалось, что все эти поздравления, улыбки… они не для меня. будто я наблюдаю за всем из-за толстого стекла. — а сейчас? — спросил санеми, глядя на него через пламя свечи. гию поднял на него глаза. в них отражались огоньки. — сейчас стекла нет. санеми улыбнулся. это была не кривая, саркастичная ухмылка, а настоящая, мягкая улыбка. он протянул руку через стол и коснулся его пальцев. всего на секунду. гию не отдернул руку. время текло медленно, медово. они доели почти всё, кроме печенья, которое получилось немного суховатым. гию начал собирать тарелки, но санеми остановил его. — подожди. скоро куранты. на экране телевизора уже показывали кремль, толпу людей на красной площади. звук был приглушён, но торжественная музыка всё равно просачивалась в комнату. они подвинулись поближе друг к другу на диване, плечи их почти соприкасались. когда на экране появились первые цифры обратного отсчёта, санеми налил шампанское. себе полный бокал, гию — действительно, только до половины, как и договаривались. — десять… девять… восемь… — считали хором с экрана. санеми смотрел не на телевизор, а на гию. тот, чувствуя этот взгляд, медленно повернул голову. — …три… два… один… с новым годом! громкий хлопок пробки. гию вздрогнул. санеми, смеясь, быстро наполнил свой бокал снова — пена переливалась через край. они чокнулись. стекло звенело тихо, по-домашнему. — за… за новый год, — смущённо сказал гию. — за нас, — поправил санеми и выпил свой бокал почти одним глотком. гию сделал маленький, осторожный глоток. игристая жидкость обожгла язык, защекотала в носу. он поморщился, но проглотил. санеми наблюдал за ним, ухмыляясь, и налил себе ещё. и ещё. гию хотел protest, но слова застряли в горле. он видел, как меняется санеми — как уходит напряжение из плеч, как взгляд становится более влажным, более пристальным, более… голодным. они вышли на балкон — маленький, холодный, заставленный ящиками с засохшими цветами. небо над городом разрывали фейерверки. не такие грандиозные, как на том фестивале, но зато свои, родные, будто бы взрывающиеся специально для них. разноцветные вспышки освещали лицо санеми — задумчивое, серьёзное. он смотрел вдаль, а потом медленно перевёл взгляд на гию. — красиво, — прошептал гию, и его дыхание превратилось в белое облачко на морозном воздухе. — да, — согласился санеми, но смотрел не на небо. — красиво. они вернулись внутрь, в тепло. шампанское действовало. санеми стал громче, смелее. он уже не допивал бокалы, а почти осушил бутылку. гию отнёс свою половинку бокала в раковину и больше не притрагивался. он наблюдал, как санеми разваливается на диване, как его глаза блестят неестественным блеском. — знаешь, что я хочу? — глухо спросил санеми, не отрывая взгляда от гию. — что? — тихо отозвался гию, предчувствуя неладное. — хочу убрать этот дурацкий стол. он мешает. и прежде чем гию успел что-то сказать, санеми поднялся, шатаясь, и, ухватившись за край скатерти, рванул её на себя. послышался оглушительный грохот. тарелки, салатницы, остатки еды, столовые приборы — всё полетело на пол, разбиваясь, разбрызгивая майонез, свёклу, кусочки селёдки по всему полу. ёлка качнулась, с неё посыпались игрушки. в комнате воцарилась шокирующая тишина, нарушаемая только шипением телевизора. гию замер, широко раскрыв глаза. он смотрел на этот хаос, на осколки своей любимой синей тарелки, на салат, размазанный по половику. — санеми… что ты наделал? — выдохнул он, и в голосе его был не гнев, а чистая, неподдельная растерянность. санеми не ответил. он стоял среди этого погрома, тяжело дыша. потом медленно, как хищник, начал двигаться к нему. в его глазах горел тот самый огонь, который гию боялся увидеть — дикий, неконтролируемый, лишённый всех тех барьеров, что обычно сдерживали санеми. — санеми, остановись, — тихо сказал гию, отступая к стене. но тот не остановился. он налетел на него, прижал к книжным полкам. от толчка несколько томов с грохотом упали на пол. пахло шампанским, едой и чем-то острым, животным — потом, желанием. — не убегай, — прохрипел санеми прямо в его губы, и его дыхание было горячим и пьяным. — не убегай на этот раз. он впился губами в его шею. не в поцелуй, а в укус, жадный, влажный. гию вскрикнул от неожиданности и боли. — санеми, ты делаешь мне больно! но это была лишь часть правды. боль была, да. она была острой, яркой. но вместе с ней по телу гию пробежала волна такого жгучего, такого запретного удовольствия, что у него перехватило дыхание. он покраснел, его щёки, шея, уши залились густым румянцем. ему нравилось. нравился этот захват, эта сила, этот потерявший всякий контроль голод в действиях санеми. но признаться в этом, даже самому себе, было страшнее, чем просто поддаться. санеми, будто почувствовав эту скрытую реакцию, стал смелее. одна его рука вцепилась в бок гию, через тонкую ткань домашней футболки, другая полезла под неё, ладонь скользнула по горячей, гладкой коже живота. гию вздрогнул всем телом, выгнувшись, будто от удара током. — не… не надо, — попытался он запротестовать, но голос его звучал слабо, предательски сдавленно. — надо, — возразил санеми, и его губы переместились ниже, к ключице, оставляя мокрые, горячие следы. он стянул с гию футболку через голову одним резким движением. холодный воздух комнаты обжёг обнажённую кожу, но тут же её согрели прикосновения санеми. санеми отстранился на мгновение, чтобы окинуть взглядом его тело — бледное, худощавое, но с чёткими линиями рёбер, впадиной живота. его взгляд был откровенным, восхищённым, пожирающим. потом он снова набросился, но теперь его целью стали соски. он прикоснулся к одному из них сначала просто губами, потом кончиком языка. гию затрясся, издав звук, средний между стоном и всхлипом. — санеми… тот не слушал. он взял сосок в рот, посасывая, покусывая, играя с ним. острая, почти невыносимая волна чувствительности ударила от этой точки прямо в пах. гию вскрикнул, его тело выгнулось в дугу, спина оторвалась от полок, он бессознательно вцепился пальцами в волосы санеми, не зная, то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе. — нравится? — хрипло прошептал санеми, переходя ко второму соску, обрабатывая его с той же безжалостной, умелой нежностью. гию не отвечал. он не мог. он только тяжело дышал, а его тело, всё его тело, кричало «да» без его разрешения. его руки дрожали, ноги подкашивались. санеми, увидев это, наконец отстранился. его лицо было раскрасневшимся, глаза мутными от желания и алкоголя. он смотрел на гию, на его полузакрытые глаза, приоткрытые влажные губы, на грудь, которая быстро вздымалась и опускалась. — гию, — сказал он, и в голосе его вдруг прорвалась какая-то щемящая, пьяная нежность сквозь всю эту дикость. — я… но он не закончил. вместо слов он снова перешёл к действиям. его пальцы потянулись к поясу штанов гию, к пуговице. движением резким, но уже не грубым, а скорее торопливым, он расстёгнул её. молния зашипела, расходясь. гию закрыл глаза. внутри него боролись паника и та самая, тёмная, стыдная жажда, которую он так тщательно хоронил. он чувствовал, как ткань спадает с его бёдер, как холодный воздух касается самых интимных мест. а потом его касается взгляд санеми — горячий, тяжёлый, полный немого вопроса и такого же немого ответа. комната вокруг них была разрушена — осколки на полу, пятна от еды, сбитые книги. запах шампанского смешался с запахом их тел — возбуждённых, вспотевших, напуганных и желающих. в этой разрухе, в этом хаосе, рождённом новогодней ночью, оставались только они двое. и тихий, предательский шёпот собственного сердца гию, которое твердило ему, что он уже давно потерян. и что, возможно, он хочет быть потерянным именно так. именно с ним. когда санеми стащил с него последнюю преграду — простые хлопковые трусы, гию почувствовал, как всё внутри него обрывается. стыд, холод, жгучее возбуждение — всё смешалось в один клубок где-то под рёбрами. он стоял, прижатый к книжным полкам, дрожа мелкой дрожью, пытаясь прикрыться руками. но санеми отстранил его кисти, просто взяв за запястья и прижав к дереву по бокам от головы. — не прячься, — прохрипел он, и его голос был низким, густым от желания и алкоголя. — я хочу видеть. всего. он отступил на шаг, и его взгляд, медленный, пожирающий, скользнул по всему телу гию — от взъерошенных тёмных волос и раскрасневшегося лица, по тонкой шее с уже проступающими красными отметинами, по плоской груди с чувствительными, припухшими сосками, по худому животу, втянутому от страха и волнения, ниже… гию зажмурился, чувствуя, как под этим взглядом его кожа горит. санеми раздевался сам, не сводя с него глаз. движения его были неловкими, торопливыми — он стянул футболку через голову, скинул джинсы и боксёрки одним движением. и вот он предстал перед гию во всей своей грубой, неидеальной красоте — широкие плечи, шрамы от прошлых драк на рёбрах, тёмные волосы, растущие ниже пупка, и явное, внушительное доказательство его желания. гию невольно глотнул, отводя взгляд. его собственное тело отозвалось на эту картину предательской пульсацией. — пойдём, — сказал санеми не как предложение, а как констатацию. он не отпустил его запястья, а просто развернул и потянул за собой, в сторону спальни — через зал, мимо разрушенного стола и сияющей огнями ёлки. спальня гию была ещё меньше, чем основная комната. узкая односпальная кровать, прикрытая синим одеялом, прикроватная тумбочка с лампой и всё те же стопки книг вдоль стены. санеми толкнул его на кровать. гию упал на спину, мягко подпрыгнув на пружинах. он смотрел снизу вверх, как санеми нависает над ним, блокируя свет от лампы в зале, превращаясь в огромную, дышащую тень. санеми опустился на колени рядом с кроватью, его руки снова нашли бёдра гию. его прикосновения теперь были не такими яростными, а более изучающими, почти удивлёнными. он провёл большими пальцами по внутренней стороне его бёдер, заставляя гию вздрогнуть и сжать ноги. — расслабься, — пробормотал санеми, но в его голосе не было прежней уверенности. сквозь алкогольную мглу и нахлынувшую страсть пробивалась капля неуверенности, даже нежности. он наклонился и снова поцеловал его в живот, чуть ниже пупка. гию ахнул, вцепившись пальцами в одеяло. потом санеми двинулся ниже. гию, поняв его намерение, попытался приподняться на локтях. — нет, санеми, не надо… я не… — молчи, — просто сказал тот, и его дыхание обожгло самую чувствительную кожу. — просто… доверься. хоть раз. гию откинул голову на подушку, закрыв лицо предплечьем. он не мог смотреть. не мог видеть, как его тело, такое частное, такое сокровенное, отдаётся на растерзание этому пьяному, грубому, бесконечно желанному парню. санеми не стал медлить. он взял его в рот. сразу, полностью, без предварительных ласк. гию вскрикнул, его тело выгнулось дугой, отрывая таз от матраса. это было слишком. слишком интенсивно, слишком влажно, слишком по-взрослому. ощущения били по нему волнами — от шока и стыда к невероятному, ослепляющему удовольствию. его ноги непроизвольно сомкнулись по бокам головы санеми, но тот только глубже взял его, издав довольный, низкий звук. он работал ртом и языком с какой-то дикой, необузданной энергией, будто пытаясь за раз наверстать всё потерянное время, все невысказанные слова, всю накопленную ярость и нежность. гию стонал, его дыхание срывалось, он метался на простынях, не в силах выдержать этот шквал. он чувствовал, как нарастает знакомое, неумолимое давление внизу живота. — санеми… я… я сейчас… остановись… но санеми не остановился. наоборот, он ускорился, одной рукой крепко держа гию за бедро, другой стимулируя основание. и когда гию, с тихим, надорванным криком, достиг пика, санеми принял всё, не отстраняясь, лишь сглотнув и тяжело дыша, прижавшись лбом к его дрожащему животу. гию лежал, обессиленный, с мокрыми от слёз ресницами, чувствуя, как отступающая волна удовольствия оставляет после себя пустоту и лёгкий, жутковатый стыд. он смотрел в потолок, не в силах пошевелиться. санеми поднялся. его губы блестели. он смотрел на гию сверху, и в его глазах бушевала буря — удовлетворение, остатки опьянения, и новое, более тёмное желание. — теперь ты мой, — хрипло сказал он, как будто ставя точку. он полез в карман своих джинсов, валявшихся на полу, и достал смятый прозрачный пакетик с презервативом. гию, увидев это, снова почувствовал ледяной укол страха где-то глубоко внутри. — подожди… мы… мы не… — мы будем, — перебил его санеми, разрывая упаковку зубами. его пальцы дрожали. — ты же хочешь. я вижу. гию не стал отрицать. его тело, предательское, всё ещё отзывалось дрожью на каждое прикосновение. он видел, как санеми натягивает презерватив, и этот простой, будничный жест в контексте всего происходящего казался невероятно интимным и пугающим. санеми снова поднялся на кровать, встал на колени между его раздвинутых ног. он наклонился, поцеловал гию в губы — впервые за этот вечер. поцелуй был влажным, солоноватым на вкус, полным немого вопроса и такого же немого разрешения. — это может… больно, — предупредил санеми, отстраняясь. в его глазах мелькнуло что-то похожее на заботу. — скажи, если будет невмоготу. гию только кивнул, не в силах вымолвить слово. санеми взял себя в руку, направил. гию зажмурился изо всех сил. первое давление было чужим, неприятным, пугающим. он вскрикнул, инстинктивно пытаясь отодвинуться. — тише, тише, — бормотал санеми, и его голос звучал приглушённо, будто сквозь зубы. он не отступал, но и не рвался вперёд. одной рукой он придерживал бедро гию, другой опирался о матрас рядом с его головой. — расслабься… дыши… гию пытался. он пытался дышать, как учат на йоге, которую он смотрел по телевизору однажды поздно ночью. но его тело было сковано страхом. санеми, видя это, снова наклонился и стал целовать его шею, грудь, шептать что-то бессвязное — то ли ругательства, то ли слова ободрения. и под эти поцелуи, под этот шёпот, гию почувствовал, как что-то внутри него сдаётся, подчиняется. санеми, почувствовав момент, медленно, но уже неотвратимо, вошёл в него до конца. боль. острая, разрывающая. гию вскрикнул, вцепившись ногтями в спину санеми. слёзы снова выступили на глазах. он чувствовал себя переполненным, растянутым, уничтоженным. санеми замер, тяжело дыша, его лицо было искажено гримасой почти болезненного наслаждения. — боже… гию… — простонал он, и это было похоже на молитву или на проклятие. потом он начал двигаться. сначала медленно, осторожно, будто боясь сломать что-то хрупкое. но с каждым толчком его движения становились увереннее, быстрее, глубже. боль гию постепенно начала трансформироваться. она не ушла, но смешалась с чем-то новым — с чувством невероятной близости, с шоком от того, насколько глубоко один человек может проникнуть в другого, не только физически. комната наполнилась звуками — их тяжёлое, прерывистое дыхание, скрип кровати, шёпот кожи о кожу, влажные звуки соития. гию перестал пытаться что-то контролировать. он просто лежал, отдавшись волне, позволяя санеми делать с ним всё, что тот хочет. и сам, к своему ужасу, начал отвечать — слабыми движениями бёдер, тихими стонами, которые он больше не мог сдержать. санеми, видя эту реакцию, совсем потерял голову. он наклонился, прижавшись всем телом к гию, его губы нашли его ухо. — ты… ты так туго… так горячо… — бормотал он, и каждое слово сопровождалось мощным толчком. — я… я не выдержу… ритм его движений сбился, стал неровным, судорожным. гию чувствовал, как его собственное тело снова начинает заводиться, на этот раз от трения, от глубины, от самого факта происходящего. он обвил ногами спину санеми, притягивая его ещё ближе, и этот жест, инстинктивный, животный, стал для того последней каплей. санеми издал низкий, сдавленный крик, уткнувшись лицом в шею гию. его тело напряглось, затряслось в серии сильных, глубоких толчков. гию чувствовал каждую пульсацию внутри себя, и этого, вместе с тем, как санеми всем весом рухнул на него, захватывая дух, оказалось достаточно, чтобы и его накрыло второй, менее яркой, но оттого не менее потрясающей волной. он просто застонал, выгибаясь, чувствуя, как всё внутри него сжимается и отпускает. они лежали так, слипшиеся, мокрые от пота, тяжело дыша в такт. запах секса, пота и шампанского висел в комнате тяжёлым, густым облаком. снаружи, вдалеке, ещё взрывались фейерверки, освещая на мгновение их сплетённые тела через щель в шторах. санеми первым пришёл в себя. он осторожно, с тихим стоном, выскользнул из гию и отвалился на спину рядом, закрыв глаза. он был по-прежнему в презервативе. между ними лежала небольшая, но ощутимая пустота. гию лежал неподвижно. он чувствовал липкость между ног, ноющую, разлитую по всему телу боль и абсолютную опустошённость. его разум был чистым листом. все мысли, все страхи, все сомнения — всё было вытеснено этим физическим переживанием. он не знал, что чувствовать. не знал, что сказать. он просто смотрел в потолок, слушая, как дыхание санеми постепенно выравнивается и становится тише. где-то в груди клокотало что-то огромное и невысказанное — благодарность? ужас? любовь? ненависть? он не мог разобрать. санеми повернул голову на бок. его глаза были полузакрыты. — гию… — прошептал он хрипло. гию не ответил. он просто повернулся к нему, лицом к лицу. в полумраке они смотрели друг на друга. в глазах санеми не было ни триумфа, ни злости. только усталость, растерянность и что-то похожее на сожаление. он протянул руку и коснулся щеки гию, смахнув мокрую прядь волос. — прости, — выдохнул он. это слово прозвучало так тихо, что его почти не было слышно. гию закрыл глаза. он почувствовал, как по его щеке катится слеза. горячая, солёная. он не стал её вытирать. он просто наклонился вперёд и прижался лбом к плечу санеми, ища в его тепле и запахе хоть какого-то успокоения, хоть какого-то понимания того, что же только что произошло и куда им теперь идти. а снаружи, в новогодней ночи, рождался новый день. день, в котором всё будет по-другому.