согрей мое сердце

они пошли на фестиваль через две недели. воздух был густой, тёплый, пах жареным маслом, карамелью и речной водой. люди толкались, смеялись, дети бегали с блестящими светящимися палочками. гию шёл рядом, но не близко — между ними оставалось пространство в полшага, как будто их что-то держало на расстоянии. санеми шёл, засунув руки в карманы джинс, изредка бросая на него взгляд. он молчал больше обычного. гию тоже. фейерверки должны были начаться с наступлением темноты. пока они просто бродили между ларьками. санеми внезапно остановился у одного, с розовой сахарной ватой, накрученной на тонкие палочки. — возьми, — сказал он, не глядя на гию, и протянул продавцу деньги. гию взял. пальцы их едва коснулись. вата была липкой и таяла на языке, слишком сладкая. он ел молча, стараясь не испачкаться. санеми смотрел куда-то в сторону, на тёмную гладь реки. — пойдём, — вдруг сказал он, оборвав тишину. — тут слишком людно. он повёл его прочь от набережной, в сторону старой рощицы за парком. тропинка была узкой, едва заметной в сумерках. звуки фестиваля постепенно стихали, оставался только шелест листьев под ногами и далёкий гул. там, в глубине, была небольшая поляна, откуда всё ещё был виден кусоок неба над рекой. идеальное место для того, чтобы смотреть, но не быть частью толпы. они остановились. вокруг пахло сырой землёй и ночными цветами. санеми повернулся к нему. в глазах его отражался последний свет угасающего дня — тревожный, неровный. гию доедал вату, стараясь быть аккуратным. — брось это, — тихо сказал санеми. голос его звучал глухо, почти приглушённо. томиока замер, потом опустил руку с почти растаявшей сладкой ватой. санеми шагнул ближе. пространство между ними исчезло. он наклонился, и гию почувствовал его дыхание — тёплое, с едва уловимым запахом чего-то сладкого, может, ликёра из тех конфет, что они пробовали у ларька. санеми хотел поцеловать его. это было ясно как день. его рука уже тянулась к его щеке. и тут гию отпрянул. резко, почти оттолкнув его. он сделал шаг назад, и его спина уперлась в ствол дерева. — нет, — выдохнул он, глядя куда-то мимо. — это… это ликёр. в конфетах был ликёр. я… не стоит. санеми замер. рука его опустилась. он смотрел на него, и в его глазах что-то погасло — медленно, как последний луч заката. фейерверки начались как раз в этот момент. первый залп — золотистый, с шипящим звуком — разорвал небо над рекой. за ним второй, третий, синие, красные, зелёные искры рассыпались по темноте с тихим грохотом. они освещали лицо санеми — неподвижное, пустое. он смотрел на гию, но, казалось, уже не видел его. потом он просто развернулся и пошёл обратно по тропинке. не сказал ни слова. не оглянулся. гию остался стоять под деревом, с липкими пальцами и комом сладкой ваты, тающей в руке. фейерверки гремели над головой, окрашивая всё вокруг в нереальные, праздничные цвета. но для санеми они теперь ничего не значили. он уже ушёл. молча. и гию знал — это была его вина. он всё испортил. а ликёр был просто удобной ложью, которую он бросил между ними, как стену.. на следующий день в школе воздух был тяжёлым, как перед грозой. гию сидел у окна в классе, смотрел на двор, где клубилась пыль под ногами спешащих учеников. сабито рядом что-то чертил в тетради, но видно было — он на взводе. дверь распахнулась. вошёл санеми. он шёл прямо к ним, не смотря по сторонам. лицо было каменным, под левым глазом лёгкая тень, будто не спал. волосы, как всегда, растрёпанные, но сегодня это выглядело не небрежно, а устало. он остановился перед их партой. гию поднял на него глаза. сердце у него ушло куда-то в пятки. — привет, — хрипло сказал санеми, глядя прямо на гию. в его голосе не было ни злости, ни тепла — просто констатация. гию, повинуясь какому-то глупому, автоматическому импульсу, слабо улыбнулся. уголки губ дрогнули. он кивнул. сабито отложил ручку. он не улыбнулся. его взгляд был холодным и острым, как лезвие. — чего тебе надо, шиназугава? — спросил он ровно, без приветствия. санеми перевёл взгляд на него, нахмурился. — поздороваться. разве нельзя? — можно, — сказал сабито. — но я не хочу, чтобы гию общался с тем, кто домогался до него. тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. казалось, даже шум в коридоре затих. гию почувствовал, как кровь отливает от лица. санеми замер. он смотрел на сабито, будто не понял сразу. — что? — вырвалось у него тихо, хрипло. — ты слышал, — сабито не отводил взгляда. — вчера. он вернулся весь белый, вата липкая на рукаве. сказал, что ты его чуть не поцеловал, а он отказался. после чего ты сбежал. для меня это звучит как домогательство. санеми ахуел. по-другому это описать было нельзя. его глаза широко раскрылись, брови ушли вверх, губы разомкнулись в немом изумлении. потом это изумление сменилось волной такой яростной, обжигающей обиды, что его лицо исказилось. — домогался? — его голос сорвался, стал громче. несколько человек в классе обернулись. — я… я хотел его поцеловать, да! хотел! а он отпрянул, свалил всё на какой-то ликёр! и я ушёл! где тут, блядь, домогательство? я что, силой его держал? я что, настаивал? — а смысл? — холодно парировал сабито, поднимаясь с места. — ты вёл его в уединённое место, рассчитывая на что? что он обрадуется? ты воспользовался моментом! — воспользовался?! — санеми шагнул вперёд, они теперь стояли нос к носу. — я его пригласил на фейерверки, как на свидание! я купил ему сладкую вату! я думал, что между нами что-то есть! я ошибся, понятно? но я не насильник, ты долбаный ублюдок! последние слова он выкрикнул, и его рука сама потянулась вперёд, толкнула сабито в грудь. того было достаточно. сабито рванулся на него. драка вспыхнула мгновенно, грубо, некрасиво. не поединок, а свалка. парты с грохотом полетели в сторону, раздались крики. санеми, несмотря на простуду и хмурость, бился яростно, с каким-то отчаянным остервенением. сабито был более собран, точен, каждый удар его был холодным и расчётливым. гию сначала застыл, парализованный. его мир сузился до этого хаоса, до звуков ударов кулаков по плоти, до хриплого дыхания. потом что-то в нём щёлкнуло. — хватит! — его голос, обычно тихий, прозвучал резко, почти чужо. — остановитесь! они не слушали. санеми, получив удар в бок, скривился, но рванулся в ответ. тогда гию бросился между ними. он встал, раскинув руки, спиной к санеми, лицом к сабито. в этот момент чья-то рука — он даже не понял чья — задела его по щеке, отчего в глазах потемнело. но он не отступил. — прекратите! — выдохнул он, и в его голосе послышалась дрожь. они замерли. тяжело дыша. у санеми из носа текла кровь, губа была разбита. у сабито краснела скула, взгляд был по-прежнему ледяным. санеми смотрел на спину гию, на его затылок. потом он вытер кровь с губ тыльной стороной ладони, футболка на нём была помята. в его глазах не осталось ничего — ни злости, ни обиды. пустота, хуже любой ярости. он молча развернулся и пошёл к выходу. прихрамывая чуть. дверь за ним захлопнулась. сабито тяжело дышал, выпрямляясь. — гию… — начал он. но гию его уже не слышал. он смотрел на захлопнувшуюся дверь. на пол, где лежала опрокинутая парта и чья-то упавшая ручка. потом он рванулся с места. он вылетел в коридор, с трудом протискиваясь мимо собравшихся зевак. санеми был уже далеко, почти у выхода во двор. он шёл быстро, сгорбившись. — санеми! — крикнул ему вслед гию, и голос его сорвался. тот не обернулся. даже не замедлил шаг. гию побежал за ним.