Белый плен

Сейчас. Нанами Кэнто. Прошлой ночью произошло землетрясение. И теперь эти воспоминания накрыли меня с головой, как тяжёлая, мокрая волна после шторма. Я сидел за компьютером, но цифры плыли перед глазами. Розалин. Она застряла в мыслях, как заноза под кожей — не выковырять. Каждый её сантиметр, каждый звук, каждый вздох были выгравированы в моей памяти кислотным травлением. И это не исправить. В столовой я видел её мельком. Она лишь кивнула и прошла мимо, будто я был прозрачным стеклом. В тот момент внутри всё вскипело. Я был готов нарушить все её правила, все границы, лишь бы она увидела меня. Не аналитика. Мужчину. На работе я — сдержанная тишина в костюме. Меня уважают и побаиваются. А она с самого начала смотрела сквозь меня. Её безразличный, скользящий взгляд резал сердце, как острое стекло — беззвучно и до крови. Я попытался утопиться в работе, но дверь открылась. Вошла она. — Розалин, — сорвалось с губ, будто до её прихода я глухо тонул, а её имя вырвало меня на поверхность, дав глоток живого воздуха. — Документы для продаж. Нужна ваша проверка, — её голос был плоским, как столешница. — Да, — выдавил я, и она снова толкнула меня под воду, отняв дыхание. — Принесёте потом ко мне. Она исчезла, оставив в воздухе едва уловимый шлейф — смесь лаванды и чего-то тёплого, только ей свойственного. Я поник, но механически открыл папку. И увидел то, что не должен был видеть никто. Записка. И на ней — вместо печати — отпечаток её губ, алый, как свежая рана, след помады. Сердце замерло, а потом заколотилось в грудной клетке, как пойманная птица. Я развернул бумагу. Фотография. Её обнажённая грудь, знакомый изгиб. А на обороте, её уверенным, размашистым почерком: «Жду твоих стонов». Я резко захлопнул папку, будто за мной следили. Возбуждение накатило тяжёлой, липкой волной, сжимая горло. Я желал её здесь и сейчас, боялся, что её игра сломает мою сдержанность, и я просто возьму то, что она так дразнит. Но нет. Она плакала на моей груди. Она просила свободы. И она заслуживала уважения, а не животной расправы. Закончив, я направился к её столу. Она сидела, неподвижная, как статуя, только пальцы порхали по клавишам. Я протянул папку. Её взгляд скользнул по бумагам, потом поднялся на меня. Щёки вспыхнули огнём, но лицо я сохранил каменным. — Хорошая работа, — произнесла она. Но я услышал в этих словах не оценку коллеги. Я услышал похвалу хозяина — послушному псу. — Спасибо, — вырвалось у меня слишком тихо, слишком лично. Я покраснел. А она лишь усмехнулась — уголок губ дрогнул вверх, — и её шалость удалась. Её рука скользнула по моей, оставляя на коже обжигающий след, и забрала папку. — Можешь идти. Всю дорогу в кабинет я чувствовал, как тело помнит то, что разум пытается забыть. Её грудь на моём члене. Её приказы. Её слёзы. Это был не просто флирт. Это был наш тайный язык, возникший за одну ночь. Спустя час тишину разорвал хриплый, истеричный крик. Джеймс. Я вышел и увидел: полулысый, трясущийся от ярости мужчина жестикулировал перед Розалин. Она стояла, сжавшись, кулаки белые от напряжения, а в глазах — узкие щели чистого, ледяного гнева. — …Думаешь, Годжо тебя защитит?! Подстилка сраная! В глазах побелело. Следующее, что я осознал — ощущение жидких, жирных волос в правой руке и глухой, сочный хруст от удара левой в его лицо. Я занёс руку для второго удара, но её тело врезалось в меня, тонкие, но сильные руки вцепились в мою руку. — Стой! — её крик, полный не гнева, а животной паники, пронзил туман. Я огляделся. Кольцо бледных, шокированных лиц. И её глаза. В них — слёзы, которые она отчаянно сдерживала, и испуг. Не перед ним. Передо мной. Перед тем, что я могу сделать. Я отпустил Джеймса. Он рухнул, захлёбываясь воплями. Мой взгляд, полный немого обещания, заставил его заткнуться. Розалин, не отпуская моей руки, поволокла меня в комнату отдыха. Посадила на диван, достала аптечку. Её молчание было оглушительным. Она обрабатывала мои сбитые костяшки, а по её щекам предательски, молча катились слёзы. Я протянул руку, чтобы стереть их. Она резко дёрнулась, отстраняясь.